07.01.2020

Ненависть к женщинам: справа и слева

И правые, и левые хотят, чтобы женщины приняли статус-кво, жили в статусе-кво, а не организовывали политическое сопротивление. Потому что первый шаг в сопротивлении эксплуатации — это её выявление, её изучение, а не вранье о том, что это наше врожденное свойство.

Прошло много времени с тех пор как мы в последний раз собирались вместе, чтобы поговорить о том, что понимаем под феминизмом и почему борьба за свободу женщин для нас значима настолько, что мы посвящаем ей всю жизнь.  Не три часа в субботу днем; не письмо туда или сюда от случая к случаю; не возмущенное «О боже, ты это серьёзно?!». Мы действительно не считаем наши жизни незначительной мелочью. Да, представьте себе. Как не считаем мелочью и преступления против нас. А это значит, что мы добились феноменального прогресса в понимании того, что мы — человеческие существа, у которых есть права на этой планете; что никто не может лишать нас этих прав; и что мы страдаем от систематического подчинения, от систематического сексуального насилия, которому нас подвергают. И мы организуемся политически, чтобы дать отпор и заново перестроить общество, в котором живём.

Я считаю, что мы, как феминистки, видим проблемы, которых другие не замечают. Или, точнее, правые и левые явно не понимают, чего добиваются феминистки. Феминистки пытаются уничтожить половую, расовую и экономическую иерархию, в которой женщины измучены и бесправны;   в которой общество приветствует жестокость в отношении нас и отказывает нам в телесной неприкосновенности и достойной жизни.

Но это не та проблема, которая могла бы заинтересовать левых. Вы, наверное, и сами это заметили. А правые вовсе не считают её проблемой. Правые пока еще не успели назвать проблему неважной по примеру левых, которые всегда в авангарде. И поскольку они в авангарде, то на виду и их позиция:  «Да, проблема есть. Просто она не так уж важна». Правые же, эти динозавры, просто отрицают, что она существует. И нам предлагается выбирать между ними.

Итак, мы, феминистки, смотрим на общество, в котором живём, и пытаемся понять, как бороться с мужской властью. Чтобы понять как победить её, мы должны выяснить, как она организована, как работает. Как она выживает? На чем основана? Как самовоспроизводится?

Мы наблюдаем за мужской властью, за всеми её институтами, пытаемся понять, как они устроены. Нам нужно сломать эту систему — фигурально выражаясь, насыпать песка в их бензобак. Так что мы пытаемся придумать как это сделать.

Мы должны понять, какую роль в поддержании мужской власти над женщинами играют правые и левые, причем смотреть надо не на то, что они говорят, а что делают. Мы должны выйти за рамки реальности, которую они создают для нас своими речами, представляя её так или этак, в зависимости от обстоятельств: «Малышки, мы знаем, что для вас лучше. Мы действуем в ваших интересах». Правые обещают нам мужа, которому, да, действительно, придется повиноваться, но ведь он будет любить нас в обмен на повиновение. Тем более бывают ситуации (как та, в которой мы живём) в которых такой выбор кажется не самым худшим. Ведь это сокращает количество мужчин, которым мы должны повиноваться, с нескольких миллионов до одного.

А левые говорят — в полной уверенности что осчастливили нас — «Малышки, (или, если они особенно прогрессивны, то могут сказать «тёлки», потому что именно так они представляют себе свободу — свободу называть нас так, как им вздумалось в данный момент) малышки, хорошо, мы дадим вам доступ к абортам, а вы дадите нам сексуальный доступ к своим телам. Но если вы перестанете быть доступными и начнёте пороть всю эту чушь про автономное женское движение, то мы прекратим любую поддержку, которую оказывали вам в борьбе за право на аборт: денежную, политическую, общественную. Если ваше право на аборт не будет означать вашу сексуальную доступность для нас, девочки, то вы его не получите». Вот что они делают с нами последние 15 лет. 

И вот приходим мы, феминистки, и заявляем, что собираемся изучить, как эти люди действуют. Что собираемся подойти к проблеме политически. Это означает, что мы попробуем выявить и описать системы эксплуатации, и то, как они воздействуют на нас — с точки зрения потерпевших. Это значит, что хотя мы и находимся в самом низу, а они на самом верху, мы будем искать их уязвимые места. И как только мы найдём эти места в их анатомии или где угодно, мы соберём все силы чтобы любым способом избавиться от этого коллективного ублюдка. Это значит, что мы собираемся организовать политическое сопротивление мужскому господству. 

Сначала мы говорили о революции. Мы улыбались, смеялись и витали в облаках. Нам казалось, что это будет легко. Почему-то мы не понимали, что власть имущим идея революции может не понравиться. Они занервничали, когда мы стали организовываться. Затем они стали все больше раздражаться, когда начали понимать свою уязвимость, понимать, что мужское превосходство вовсе не гигантский монолит, данный им богом или природой. (Бог — это для правых, природа — для левых).

Оказалось, что, хотя мгновенная революция невозможна, возможно последовательное, серьёзное, организованное сопротивление мужской власти и её институтам, которые вредят женщинам. Мы начали это понимать, но понимать начали и они.

И тогда настали трудные времена для женского движения. Люди, у которых мы собирались отнять власть, не просто продолжили издеваться над нами, как делали это в течение сотен и тысяч лет. Они организовались политически, чтобы остановить нас. Вот так.

В общем, когда я говорю о сопротивлении, я говорю об организованном, политическом сопротивлении. Я не говорю о чем-то временном и мимолетном. Я не говорю об ощущениях. Я не говорю о том, чтобы продолжать жить, просто храня в сердце хорошие, благородные, замечательные идеи о том как все устроить по справедливости. Я говорю о том, чтобы поставить на кон тело и разум и посвятить себя годам борьбы для того чтобы изменить общество, в которым мы живём. Это не означает перевоспитания знакомых мужчин с целью улучшения их манер, хотя это было бы неплохо. Но прошло 15 лет. Их манеры ничуть не улучшились. 

Все это не политическое сопротивление. Политическое сопротивление продолжается днём и ночью, в открытой борьбе и в подполье, на глазах у всех и там, где его никто не видит. Оно передаётся из поколения в поколение. Ему учатся. Его поддерживают. Его прославляют. Оно умно. Оно находчиво. Оно полно решимости. И когда-нибудь оно победит. Оно победит. 

Каждая из нас воплощает личное сопротивление мужскому господству. Мы стараемся как можем. Однако проблемой в последние годы стало убеждение, что только одного — политического или личного сопротивления — достаточно, потому что феминизм — это что-то вроде выбора стиля жизни. Ты — молодая, современная женщина. Разумеется, ты феминистка. Но быть феминисткой означает совсем другое. Феминизм — это политическая практика борьбы с мужским господством от лица женщин как класса, включая всех женщин, которые нам не нравятся, всех женщин, с которыми мы не хотим общаться, всех бывших подруг, с которыми мы больше не разговариваем. Неважно какие они, эти женщины. Все они одинаково уязвимы перед изнасилованиями, побоями, а если они еще дети — инцестом. Бедные женщины более беззащитны перед лицом проституции, которая на деле является формой сексуальной эксплуатации, недопустимой в эгалитарном обществе, за которое мы боремся.

Одна из сторон сопротивления, о котором я говорю — это отказ объединяться с мужской властью. Мы не можем позволить ей использовать нас. Должны отказаться быть пешками в её игре. Отказаться объединяться с ней даже ради мелких поблажек. Отказаться сотрудничать с ней даже ради возможности получить трибуну для выступлений. Если ты женщина и работаешь лицом мужской власти, то становишься ее марионеткой. Ты работаешь не ради своих сестёр. Ты работаешь на парней. Благодаря тебе им становится легче вредить другим женщинам. Отказаться объединяться с мужской властью очень трудно, ведь она вездесуща. Она повсюду.

Другая сторона сопротивления — это стремление расширить его, вовлекая в него других женщин, женщин, с которыми у нас мало или вообще нет ничего общего. Это означает активное общение с женщинами самых разных политических взглядов, потому что их жизнь так же ценна, как и наша собственная.

Мы должны преодолеть традиционные политические барьеры, границы, которыми мужчины разделили нас. «Наши девочки вот здесь, мы назовём их демократками, мы назовём их социалистками, мы назовём их как пожелаем. А их девочки вон там. Нашим девочкам нельзя разговаривать с теми девочками». Ведь если бы девочки поговорили друг с другом, они обнаружили бы, что и тех и других мужчины обманывают и используют абсолютно одинаково.

И когда мы смотрим на реальный женский опыт — это делают феминистки, но не делают ни правые, ни левые — что же мы видим? Мы видим, что женщины из любой точки политического спектра, неважно, какие у них идеологии, подвергаются изнасилованиям и побоям в браке и вне его. Мы видим, что огромное количество взрослых женщин были жертвами инцеста, и это при том, что количество случаев инцеста в этой стране неуклонно растет. Прямо сейчас, по мнению экспертов, каждый год происходит 16000 новых случаев инцеста между отцом и дочерью, а это только одна из  его разновидностей.

Реальный женский опыт включает в себя проституцию и порнографию. Стоит взглянуть на него — и мы уже не поверим в ерунду, которую скармливают нам парни с обеих сторон, объясняющие, что думать и какова на самом деле наша жизнь — мы обнаруживаем, например, что  можем проследить использование порнографии в сексуальном насилии на протяжении поколений. Мы можем взять несколько поколений женщин: девочка, девушка, мать, бабушка. Порнографии не обязательно наводнять собою улицы, чтобы быть функциональной частью сексуального насилия над женщинами в этом обществе. Я лишь напоминаю вам  о том, что вам уже известно — большая часть сексуального насилия над женщинами происходит в приватной сфере. Оно происходит там, где мы его не видим. Огромным достижением женского движения стало высказывание: «Мы больше не уважаем твою частную жизнь, насильник».

Женщины изолированы в своих домах. Это не значит, что они не могут выходить; нет, выходить-то они могут. Но происходящее с женщинами в основном происходит дома. Дом — это самое опасное место для женщин в этом обществе. Там убивают больше женщин, чем где бы то ни было. В этой стране каждые 18 секунд избивают женщину, жену или сожительницу. Дом — опасное место для женщин.

Пока не появилось женское движение, женщины, которых насиловали и били, не знали, что это происходит и с другими. Это случилось только с ней одной в целом мире. Почему? Потому что она что-то сделала, потому что она какая-то не такая, потому что она неправильно себя вела, потому что она сама в каком то смысле плохая. Проблема — насилие — эффективно скрывалась мужским доминированием.  На самом же деле можно взять наугад любой квартал города и обнаружить там огромное количество женщин с одинаковым опытом мужского насилия по одинаковым причинам. А причина на самом деле всегда только одна — в том, что они женщины. Вот и всё. Они женщины. Общество устроено так, чтобы не только наказывать женщин, но и защищать мужчин, которые наказывают женщин. Это мы и пытаемся изменить.

Теперь по поводу левых, правых и ненависти к женщинам. Я хочу обратить ваше внимание на порнографию и некоторые стратегии, связанные с порнографией, когда правые и левые объединяются для её защиты, чтобы продолжать держать женщин в подчинении через порнографию, чтобы сохранить неприкосновенным сексуальное насилие, которое вызывает порнография.

Порнография всегда была доступна мужчинам дома и использовалась ими для сексуального насилия. Порнография была доступна мужчинам в чисто мужской компании. Многие из нас, кому сейчас сорок или пятьдесят, не видели порнографии. Она не наводняла все вокруг, как сейчас. Поэтому, когда мы, как феминистки, пытались понять сексуальное насилие, мы постоянно что-то упускали. Мы не могли понять, как связаны все эти ценности насильников, способы насилия над женщинами, в общем, все причины насилия. Откуда мужчины их узнают? Вряд ли они упали с неба. Вряд ли спустили с неба вместе с десятью заповедями: «Вот так надо бить женщин, вот так надо их связывать».

Конечно, мы так не думаем.  Женщины — частная собственность, принадлежащая мужчинам, женщины изолированы в своих домах.  А чтобы справиться с так называемой проблемой порнографии, у нас есть законы о непристойности. Что же делают эти законы, как они работают? Они скрывают порнографию от женщин и детей. Они прячут её от нас. Они не отнимают её у мужчин, чтобы те не могли использовать ее для сексуального насилия над нами. Мужчины могут брать и пользоваться ею. Но мы не должны видеть этого, говорить об этом, не должны организоваться, чтобы выяснить, как мужское господство работает с порнографией. Нам нельзя этого делать.

Один из способов, которым социальная структура охраняет мужское господство — это стратегия правых, которая заключается в том, чтобы, используя законы о непристойности, держать порнографию в секрете от женщин, но сохранить ее для мужчин, мужчин-индивидов и исключительно мужских групп.

Есть одна странная идея, которая время от времени всплывает в женском движении — это великая тривиализация наших жизней; якобы в мире существует реальное феноменологическое разделение на хороших и плохих женщин, что в корне неверно. И у нас есть очень гордые левые женщины, которые хотят, чтобы их считали плохими. О-о-очень плохими. 

На деле можно сделать всё возможное, чтобы стать хорошей женщиной для общества, но когда ты окажешься в своем личном доме со своим личным мужем, которого привлекло твое поверхностное соответствие понятию «хорошая женщина», и когда он начнет бить тебя, он сделает это, потому что ты плохая. Это общество базируется на допущении, что все женщины плохи, плохи по природе своей, и заслуживают наказания. И ты можешь быть самой дрянной левачкой — то есть хорошей женщиной в понимании левых — но когда левак начнёт бить тебя, он будет бить тебя, потому что ты женщина, а значит плохая, не плохая левачка, а плохая женщина и заслуживаешь наказания.

Можно рассмотреть как это институциолизировано. Я хочу, чтобы вы видели это в связи с порнографией, поскольку в порнографии не существует предела наказаний для женщины за то что она женщина. Ведь сама её природа — получать сексуальное наслаждение от наказаний. Тебе не нужно стараться быть дрянной девчонкой. Ты живешь под мужским господством, ты и есть дрянная девчонка. Ты женщина; вот что в тебе ненавистно — то что определяет тебя — это причина, по которой мужчины причиняют тебе боль. Это причина, по которой они  не говорят «Я бью человека, я делаю больно этому человеку», они говорят: «Я наказываю суку. Я наказываю шлюху». Они говорят то, что говорит порнография: «Тебе это нравится, да? Что-то есть в тебе такое… что реально приносит удовлетворение».

А когда ты обращаешься за помощью, думая, что ты — индивид, которому не нравится боль, психолог говорит: «Какая-то часть тебя и правда наслаждалась этим, не так ли?». Ты говоришь: «Господи, конечно нет. Я так не думаю». А он говорит тебе: «Ну, значит ты не была до конца честна с собой и не слишком хорошо знаешь себя». И ты идёшь к своему учителю йоги, и он скорей всего скажет тебе то же самое. Это обескураживает, не так ли? Даже высокодуховные вегетарианцы-пацифисты считают, что если ты женщина, значит ты плохая. 

Предполагается, что в самой нашей природе заложена жажда насилия. В порнографии нас наказывают за то, что мы женщины, вплоть до полного уничтожения, а правые с левыми дружно защищают ее. Они действуют сообща, чтобы нас и дальше наказывали. Если на публике они вечно борются друг с другом — это всего лишь отвлекающий маневр. Они просто играют каждый свою роль чтобы и дальше держать нас в подчинении. Важно понимать, в чём их роль заключается. 

Что же происходит вокруг законов о непристойности? Судьи правого крыла, эти властные господа, которые якобы ненавидят порнографию больше всего на свете (поверьте, так и есть, а еще у меня есть болото, которое я хочу вам продать), установили юридическую формулу, защищающую порнографию. Они установили определение непристойности,  которое порнографы используют для правовой защиты публикуемого материала. Верховный суд говорит: «Делайте это так-то и так-то. Пока вы делаете то-то и то-то, мы вас не тронем». Вот что по сути говорят обществу законы о непристойности.

А еще у нас есть наши замечательные, левые, авангардные писатели, которые подхватывают: «Отлично, вот вам социально приемлемый материал, чтобы вы могли соответствовать стандартам формулы, которую вам дали мужчины правого крыла». Иногда и правые писатели делают то же самое, например, Уильям Бакли или ему подобные. И он не отказывается от гонорара. Феминистки отказываются от денег. Люди, которые берут деньги — не феминистки.

Так что существует удивительное общественное соглашение между правыми и левыми, которые делают вид, что враждуют, но на самом деле могут использовать в своих журналах любое количество женоненавистнических материалов, пыток, жестокости и дикостей, если все это завернуто в статейку, которая соответствует стандартам, заданным Верховным судом. Это всё, что им нужно сделать. Им всего лишь нужно кое-как уметь писать, чтобы соблюдать эти этот стандарт. И правые с левыми делают это сообща. Если мы позволим им отвлечь нас публичными петушиными боями, которые они вечно устраивают, мы упустим тот факт, что когда дело касается производства общественного продукта, называемого порнографией, они всегда договариваются.

Женоненавистничество в порнографии не беспокоит ни тех, ни других. Женоненавистничество не «оскорбляет» — если использовать современный термин — правых или левых, независимо от того, в каком виде оно представлено — в виде женщин-зайчиков, женщин-питомцев, кисок и «мохнаток», или в виде пыток женщин. Они всем довольны — обе стороны.

То как порнографы ведут свой бизнес в этой стране, зависит от их отношений с муниципальными органами власти. У нас есть так называемые хорошие правительства  в городах по всей стране — демократы и республиканцы — которые каждый день принимают заслуживающие доверия решения, касающиеся нашей жизни. Большинство из нас не снисходит до такой мелочи. У нас же есть идеология, которой мы должны придерживаться. У нас есть политические дела поважнее. Тем временем они раздают порнографам куски наших городов, эти маленькие городские советы, которые для нас ничего не значат. 

Вот местные политики, правые и левые, осуждают порнографию Либералы потрясены. Я имею в виду, они в ужасе, они должны защитить её. Они должны. А почему? Они уходят от ответа.

Зонирование — это законное разрешение на эксплуатацию и траффикинг женщин. Вот что это такое. Это не останавливает порнографию. Это помещает её в конкретный район. Порнографы ходят на заседания совета по зонированию. Они и их адвокаты. Так они получают огромную власть на местах. Они выясняют, в какой части города планируется застройка, будь то центр, жилищный сектор или торговый район. Они выкупают эту землю и держат её в заложниках, пока городские власти не устепят. И тогда они начинают продавать свой продукт — женоненавистничество — в официально санкционированных частях города. Что это за части? В основном те, где живёт цветное население или белая беднота. 

Взять, к примеру, Миннеаполис — город, в котором 96% населения составляют белые и 4% цветные, в основном чернокожие и коренные американцы. Каким же образом 100% порнографии оказалось в цветных районах? Я имею в виду, что если бы порнография свалилась к нам с неба, такого результата не получилось бы.

А происходит вот что. Эти части города находятся в экономическом кризисе. Законный бизнес оттуда уходит. Мужчины со всех концов города съезжаются ночью в эти районы, чтобы купить порнографию и поохотиться на женщин. Возрастает количество насильственных преступлений против женщин и детей. Люди из других районов начинают приходит сюда только за порнографией. Таким образом мы получаем новую форму сегрегации в наших городах — социальное последствие порнографии, и рост насилия против женщин и детей.

Теперь перейдём к сговору правых и левых. У нас есть республиканцы и консерваторы (они бывают и демократами), которые говорят о неприкосновенности частной собственности. Они собираются сохранить частную собственность. Чью же собственность они собираются сохранить? Собственность богатых белых людей. Поэтому порнография находится там, где она находится. Поднимаются ли левые в гневе, заявляя: «Как вы смеете? Мы хотим экономического равенства. Мы не хотим тут экономического упадка». Левые ничего не делают, потому что пока правые говорят о частной собственности, левые говорят о свободе слова.

И вот что мы имеем в итоге — во многих муниципальных районах этой страны порнография создаёт новую сегрегацию. Появляются новые участки экономического упадка, созданные порнографией. И люди, которые вынуждены там находиться, совершенно отчаялись.

Какова роль государства во всём этом? Все любят рассуждать о роли государства. Эта очень удачная, абстрактная тема. Это как изучать чернильные пятна в тесте Роршаха — вы можете сказать что угодно, и никто не узнает, вы вы ошиблись. Поэтому я напоминаю, что у нас есть конкретное государство, в котором мы живём, и его-то нам и стоит рассматривать. Нам следует уделить внимание тому, как оно работает и как возникло.

Ясно одно: ни правые, ни левые не считают, что роль государства заключается в обеспечении экономической или половой справедливости. Это очевидно. Равенство перестает быть целью левых, как только касается женщин. Левые отреклись от равенства. А целью правых оно никогда и не было.

Такова реальность, и я прошу вас подумать об этом, когда вы слышите болтовню о Первой поправке. Я прошу вас подумать об этой конституции, которая была создана, чтобы защищать институт рабства, создана для того, чтобы не вмешиваться, не мешать покупке и продаже людей. Неудивительно, что государство, регулируемое этой конституцией, глубоко равнодушно к преступлениям против людей, которые подразумевают куплю-продажу. 

Напоминаю вам, что отцы-основатели США — многие из них — были рабовладельцами. В особенности, Джеймс Мэдисон, создатель Первой поправки, который не только владел рабами, но и хвалился тем, что на их содержание тратит 12-13 долларов в год, а прибыли с каждого получает по 257 долларов. 

Первая поправка не имеет никакого отношения к защите прав людей, которые исторически считались имуществом в этой стране. И неудивительно, что прямо сейчас Первая поправка защищает тех, кто покупает и продаёт людей: Первая поправка защищает порнографов. Нам говорят, что их право на свободу слова укрепляет наше право на свободу слова. Посмотрите-ка, они берут одну из нас, или десяток, или три десятка, вставляют нам кляп в рот и подвешивают как мясные туши, а наше право на свободу слова укрепляется. Это непостижимо, но они уверяют, что это так. Я же  продолжаю утверждать, что это не так.

Пожалуйста, поймите, что сейчас мы живём в стране, где суды активно защищают порнографию и порнобизнес. Когда наш законопроект о правах человека прошёл в Индианаполисе, городу был предъявлен иск всего через час. За то, что был принят этот законопроект. Он даже не вступил в силу, просто был принят.

Первой судьей в Федеральном районном суде была назначенная Рейганом женщина, женщина правого крыла. Она постановила, что половая дискриминация никогда не перевесит Первую поправку по важности. Это позиция правого крыла. Первая поправка важнее любого вреда, причиняемого женщинам. Это решение было обжаловано в суде. Другой назначенный Рейганом судья, Фрэнк Истербрук, вынес решение апелляционного суда — отклонить законопроект. Он сказал, что порнография действительно делает всё то, о чём мы говорим. Он подтвердил, что она пропагандирует изнасилование и жестокость. Что это приводит к снижению женских зарплат, к унижениям, оскорблениям, жестокому обращению с женщинами. А потом он сказал, что все это подтверждает её силу как высказывания. Её способность причинять вред женщинам доказывает силу слова, и это причина, по которой её надо защищать. Это слова правого либертарианца, ставленника Рейгана.

Так что, если теория говорит, что правые против порнографии, и используют любые доступные средства, чтобы уничтожить её, то нам следует изменить свою теорию, поскольку она противоречит реальности. И правые, и левые согласны с тем, что подвешенная женщина — это чьё-то высказывание. Чьё-то высказывание! Это означает, что существует новая юридическая традиция, в которой женщины юридически являются движимым имуществом. Вы понимаете, что когда мы превращаемся в слово, сегодня, в век технологий, мы становимся собственностью мужчин? Как только мы технологизированы, как только насилие над нами технологизировано, мы юридически становимся их собственностью.

Предполагается, что левые не должны так уж сильно любить свободный рынок. Я имею в виду, что свободный рынок — это же не левая идея, верно? Свободный рынок означает, что ты можешь продавать всё, что угодно, ты продаёшь много, повышаешь цену и получаешь прибыль настолько большую, насколько это возможно. А рынок говорит тебе, что востребовано, а что нет, и что ты можешь делать и что не можешь. И если множество людей умирают, потому что они не достойны большего — что ж, такова их цена,  поскольку наибольшее значение имеет конкуренция на свободном рынке. 

Вы, возможно, много раз слышали от левых рассуждения о «свободном рынке идей». Видите ли, на свободном рынке продаются не только свиньи, скот, лук, яблоки и машины. Существует свободный рынок идей. И на этом свободном рынке идей идеи конкурируют. Хорошие идеи побеждают, а плохие идеи проигрывают

Вы могли подумать (как подумала я), что идея нематериальна и не может быть товаром. Вы не можете извлечь её из воздуха и продавать на рынке, говоря «она весит столько-то, и я продам её по столько-то за фунт». Но если проследить за рассуждениями левых, то оказывается, что идеи, о которых они говорят — это женщины. Они имеют в виду женщин, которых объективируют, используют и эксплуатируют в порнографии. Это и есть их «свободный рынок идей». Почему-то эти идеи выглядят так же как мы. Мы — это идеи, и они приготовили для нас свободный рынок, девчата. У них есть для нас свободный рынок.

Угнетение — это политическая реальность. Это такая организация власти, при которой часть людей находятся внизу, и их эксплуатируют люди, находящиеся сверху, над ними. В этой стране, где всё обязательно психологизировано и используется в социологии, мы не говорим об угнетении как о политической реальности. Вместо этого мы говорим о виктимных людях. Мы говорим: такая-то и такая-то были виктимизированы. Такая-то и такая-то стали жертвами изнасилования. И это хорошее слово. Это правдивое слово. Если тебя изнасиловали, ты была виктимизирована. Ты стала жертвой. Это не значит, что ты жертва в метафизическом смысле, по своей сути, это не неотъемлемая часть тебя и твоего существования. Это значит, что кто-то причинил тебе вред. Травмировал тебя.

И если это происходит с тобой систематически, потому что ты родилась женщиной, это означает, что ты живёшь в политической системе, которая использует боль и унижение, чтобы контролировать тебя и вредить тебе. Однако целая куча людей утверждает, что на самом деле мы вовсе не жертвы, мы просто чувствуем себя жертвами. Это наше ощущение. Это состояние ума. Это наша обостренная эмоциональная реакция. Мы ощущаем это. Дело не в том, что случилось с нами, дело в состоянии нашего ума. И за это состояние ума ответственны феминистки, ведь мы заставляем женщин чувствовать себя жертвами.

Когда мы указываем на то, что изнасилование случается каждые три минуты, что женщину избивают каждые 18 секунд, это очень плохо для женщин, потому что это заставляет их чувствовать себя жертвами. Мы не должны быть плохими и не должны заставлять женщин чувствовать себя плохо. Вот где настоящий вынос мозга. Это лишает нас базиса, опираясь на который мы могли бы заявить: «У нас есть политическая проблема. Мы собираемся найти политическое решение. И мы собираемся изменить общество, в котором мы живём, чтобы найти это решение».  

Если вы возьмёте группу людей и вдруг обнаружите, что каждые 18 секунд кого-то из них избивают,  каждые 3 минуты насилуют, и что каждый год 10 миллиардов долларов тратится на то, чтобы наблюдать за тем как их насилуют, эксплуатируют, объективируют и избивают ради забавы, и если, узнав об этом, вы не почувствуете себя чуток обеспокоенными, хоть самую малость шокированными, то вы будете не только жертвами, но и полумертвыми, абсолютно бесчувственными, безмозглыми дураками.

Эксплуатация реальна, распознаваема, и борьба с ней делает нас сильными, а не слабыми. Сексуальное насилие реально, оно недопустимо, и борьба с ним делает нас сильными, а не слабыми. Женоненавистничество реально, оно системно и проявляется в порнографии и в актах сексуального насилия над женщинами, и борьба с ним делает нас сильными, а не слабыми.

И правые, и левые — будь то Филлис Шлэфли, внушающая, что целомудренным женщинам не страшны домогательства, будь то левые, объясняющие, что женщина должна воспевать свою сексуальность и забыть об изнасиловании, забыть о нём, избавиться от плохих установок, перестать чувствовать себя жертвой —  они хотят, чтобы женщины приняли статус-кво, жили в статусе-кво, а не организовывали политическое сопротивление, о котором я говорила ранее. Потому что первый шаг в сопротивлении эксплуатации — это её выявление, её изучение, а не вранье о том, что она — наше врожденное свойство.  

Второй шаг — это заботиться о других женщинах. То есть если сегодня у тебя всё хорошо, и вчера было всё хорошо, но у твоей сестры, висящей на дереве, все плохо, ты потрудишься дойти до дерева, чтобы снять её оттуда.

Феминизм — это сопротивление женоненавистничеству, цель его — истинно эгалитарное общество. Женское движение не может базироваться на политической защите женоненавистничества. Те, кто думают, что женоненавистничество нормально — не феминистки. Те, кто думают, что вообще-то ненависть к женщине это плохо, но иногда это нормально, например в порнографии, ведь порнография вызывает оргазм — не феминистки. Порнография вызывает оргазм у людей, ненавидящих женщин — это несомненно. Люди, которые ненавидят женщин так сильно, что считают, будто эксплуатация женщин это просто слово или идея — не феминистки. Люди, которые верят, что женщины не являются в полной мере людьми, или что женщины, занятые в порнографии, не совсем люди — не феминистки. Любой, кто защищает женоненавистников, кто распространяет женоненавистничество, кто производит порнографию, кто прославляет женоненавистнический секс, все эти люди — не феминистки.

Я бы хотела, чтобы движение вернулось к тому, что я называю примитивным феминизмом. Это очень просто. Это означает, что если что-то вредит женщинам, феминистки выступают против этого. Ненависть к женщинам вредит им. Порнография — это ненависть к женщинам. Порнография вредит женщинам. Феминистки борются с порнографией, а не защищают ее.

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

13 + 13 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.