10.04.2018

Радфем. Осторожно: миф об окончательности и непогрешимости

Опыт показал, что плодячке, извращению и доведению до абсурда (то есть, до собственной противоположности — до антифеминизма) подвержен как либеральный, так и радикальный феминизм. При бесспорном теоретическом лидерстве радикального феминизма, оба подхода рано или поздно спотыкаются на одних и тех же камнях. Разумеется, часть неудач феминизма можно объяснить патриархатной реакцией, которая немедленно возникает в ответ на любые попытки сопротивления со стороны женщин, но другая часть причин, несомненно, имеет внутреннее происхождение.

Читая фемпаблики вконтакте, нельзя не заметить четкие тенденции к заявлению собственного превосходства у тех, кто позиционирует себя как радфем или про-радфем. Кроме того — претензии на установление правил, которые базируются на представлении о том, что в теме угнетения женщин радикальный феминизм представляет собой нечто вроде окончательного решения всего. Скажу сразу, что подобное поведение — результат невежества. Как человек, заинтересованная в продвижении и укреплении позиций радикального феминизма среди женщин в России и других странах б/СССР, хочу призвать не скатываться в идеализацию. Радикальный феминизм имеет своё место в истории, но это место — не венец творения и не тайная доктрина, доступная только посвященным (мы уже когда-то отмечали в статье КД, что радикально-феминистское учение находится в стадии формирования; к сожалению, на это не обратили внимание). И уж точно радикальный феминизм — не идентичность и не стиль жизни, не набор правил поведения, гарантирующий правильное и достойное проживание жизни отдельным, «достаточно радикальным и последовательным женщинам».
Поэтому этот разговор я предлагаю посвятить необходимости упорядочить в головах тему «множественности феминизмов», которая на нашей постсоветской почве приняла вид окопной интернет-войны в борьбе непонятно за что, тогда как женщины как были в реальной жизни бесправны и безвластны, так и остаются такими.
Начнем с закрепления исторического момента появления феминизма на общественной арене, потому что феминизм представляет собой историческое явление, следовательно, у него есть внешние по отношению к нему предпосылки.

Феминизм исторически является побочным и нежелательным продуктом европейского Просвещения. Основная идея первого феминизма заключается в том, что подчинение женщин представляет собой последствие законодательных ограничений и «предрассудков» (традиции, стереотипы, обычаи), закрывающих женщинам доступ в общественную жизнь, и что данные ограничения и предрассудки были установлены для коллектива женщин коллективом мужчин (букв. «одной половиной человечества для другой»). Появление феминизма обозначило тот момент, когда тайный, скрытый дискурс подчиненных человечества — женщин — принимает форму открытого протеста.

Гипотеза о существовании тайного дискурса подчиненных предполагает, что в условиях угнетения сохранение жизни угнетенных зависит от их активной демонстрации их собственного согласия с подчинением и эксплуатацией, которым они подвергаются. Однако в среде угнетенных существует и развивается тайный дискурс протеста, о наличии которого можно судить только по косвенным доказательствам, так как сами угнетенные заинтересованы в том, чтобы о нем ничего не знали. Тайный дискурс подчиненных может стать явным, если внешние обстоятельства складываются благоприятно: тогда он возникает в общественном поле как бы внезапно, уже готовым, и распространяется с большой скоростью, как по воздуху.

В случае женщин феминизм, как открытый дискурс подчиненных, исторически может появиться и/или усилиться в общественном пространстве, когда одновременно даны по крайней мере три условия:

  • В обществе существует и занимает сильные позиции теория/дискурс, могущий стать объектом ресигнификации (переосмысления) со стороны подчиненных;
  • Смутное время: политический кризис, общественный раскол, мятеж и т.д. — обстоятельства, объективно способствующие ослаблению удавки угнетения;
  • Технологический прорыв, связанный с улучшением, преобразованием средств передвижения и связи, — то, что объективно делает более доступной возможность физического побега.
    Следует специально остановиться на теме ресигнификации (переосмысления). Это крайне важно.

Дело в том, что раз угнетенная группа лишена не только материальных, но и духовных, символических средств производства, единственно возможным для них способом формирования собственного дискурса является ресигнификация — переопределение уже имеющихся значений и смыслов. В результате ресигнификации обычная и известная всем ситуация приобретает новый смысл, новую интерпретацию, а идея или концепция, подвергнутая ресигнификации, меняет свое значение.

Ресигнификации со стороны женщин доступны не все теории/дискурсы, а только те, которые обслуживают реформаторские и/или революционные мужские движения.

Понимание того, что угнетенные могут строить свой собственный дискурс (как тайный, так и явный) только через ресигнификацию, очень важно для нас, женщин, так как сам процесс ресигнификации становится ловушкой, потому что переосмысливает на та, кто хочет, а та, кто может (С. Аморос), а мы, женщины в 100 случаев из 100 говорим из позиции безвластия («не можем»).

Ловушка ресигнификации двойная:

  • с одной стороны, так как мы сами представляем собой продукты патриархатной системы (результат женской гендерной социализации), мы всегда находимся в зоне риска сползания в патриархатное мракобесие, будучи при этом убежденными, что мы напали на золотую жилу освобождения;
  • другой стороны, ловушка ресигнификации состоит в том, что наш дискурс протеста будет ограничен рамками теорий и концепций, обслуживающих мужские реформаторские и/или революционные намерения — мы всегда будем на пролет ниже до тех пор, пока будем находиться в положении угнетенных. Поэтому надо быть очень осторожными, имея в виду то, что наши дискурсивные возможности по определению ограничены.

Теперь, держа в голове тему ресигнификации и её ловушек, давайте посмотрим, какие горизонты возможного имел первый феминизм. Эти горизонты возможного определяла и ограничивала политическая философия Просвещения, которая была посвящена одной большой проблеме: легитимации политического протеста и активных действий по свержению существующего общественного строя.

Политическая философия Просвещения состояла из следующих пунктов:

  1. люди имеют некоторые неотчуждаемые права по праву рождения;
  2. факт рождения человека является источником некоторых неотчуждаемых прав;
  3. люди учреждают правительства, чтобы защищать свои права («общественный договор»);
  4. источник власти правительств — это функция представительства избирателей, то есть, свободных и наделённых от рождения правами людей, передавших правительству власть, согласно заключённому общественному договору;
  5. нарушение правительствами прав людей легитимирует действия, предпринимаемые людьми для изменения правительства.

Первые феминистки воспользовались этими положениями, чтобы легитимировать женский протест: «правительство» мужчин нарушало права женщин («народа»), следовательно, женщины имели право свергнуть несправедливое мужское «правительство» без того, чтобы быть обвинёнными в государственной измене. Действия женщин по свержению власти мужчин являются легитимными, так как мужчины не являются законной властью для женщин (они не защищаю права людей женщин, а наоборот).

Как я уже отметила, первый феминизм сразу заявляет проблему как комплексную, демонстрирует понимание того, что женщины, независимо от сословной принадлежности, являются угнетенной группой, и что угнетателями являются мужчины.
В теоретическом плане первый феминизм, который с середины ХХ века называется либеральным, постулирует и требует только одного: чтобы за женщинами был признан онтологический статус разумных человеческих существ, способных:

  • создавать теории, то есть, системы и комплексы идей, с помощью которых мочь описать и объяснить окружающий мир и самих себя;
  • иметь жизненные проекты, способы действия и поведения, не являющиеся запрограммированными некоей предполагаемой природной сущностью, воплощением которой женщины якобы являются;
  • иметь идентичность, индивидуальную самость, «Я», отличную от биологической функции деторождения. Женщины представляют собой совершенные (т.е. не ущербные) человеческие существа, и культура, а не анатомия или биология, имеет решающее значение в формировании женского «Я». Точно так же, как мужчины не определяются все скопом исключительно на основе их биологической способности отцовства, так и каждая женщина должна восприниматься и характеризоваться на основе её поступков и мыслей.

С точки зрения прагматики, то есть в качестве организационного принципа практической деятельности, первый/либеральный феминизм выдвигает аргумент о том, что освобождение женщин и их равноправие относительно мужчин является выгодным прежде всего мужчинам, так как половое равноправие принесет с собой менее конфликтное общество.
Либеральный феминизм как общественное движение основывает свою деятельность на идее о том, что феминизм является качественным показателем цивилизационного уровня того или иного общества: там, где идеи полового равноправия встречают понимание, такой уровень, сотоветственно, выше. Поэтому основная мишень для критики со стороны либерального феминизма — это идея, что женщинам присуща особая «женская» («женственная») природа, которая может полностью развить, проявить и выразить себя через сексуальную пассивность, подчинение мужчине и самоотвержение во имя деторождения.

Согласно идее «женственности»/особой «женской природы» такой сценарий является императивным не только на благо самой женщины (так как никак иначе она не сможет быть счастлива), но и общества в целом (так как некое критическое количество несчастливых дегенераток может создать ему проблемы). Либеральный феминизм полемизирует с патрирахатной догмой об одинаковости женщин, их индивидуальной неразличимости: женщины рождаются «уже готовыми», не развиваются ни духовно, ни интеллектуально, так как жизнь женщины заранее определена и ограничена детородным циклом. В ответ на эту догму первый/либеральный феминизм утверждает, что каждая женщина, как любое другое разумное человеческое существо, в течение своей жизни развивается и создает, конструирует себя как индивидуальность, отличную от любой другой индивидуальности.
Главным теоретическим вкладом либерального феминизма в дело освобождения женщин является разоблачение патриархатного натуралистического заблуждения, а именно, того факта что женщины сегодня и в будущем они должны быть матерями и женами только потому, что исторически большинство женщин были принуждены становиться матерями и женами.

В практическом плане первый/либеральный феминизм

  1. в реформистских целях ищет диалога с государственной властью как с гарантом гражданских свобод;
  2. выступает за неукоснительное проведение в жизнь формального принципа равных возможностей;
  3. апеллирует одновременно к абстрактному индивидуализму и к идее общего блага («общечеловеческое»):
    — c одной стороны, любимый «конек» первого/либерального феминизма — это утверждение свободы и автономии индивида, способного совершать серии свободных и независимых ни от чего выборов, что делает эти выборы, какими бы они ни были, благом;
    — c другой стороны, первый/либеральный постоянно вращается вокруг идеи гуманизма (такой же абстрактной, как и либеральный индивидуализм), некой гражданской активности на благо как женщин, так и мужчин, постулируя наличие неких нейтральных относительно пола «интересов человечества», первым из которых якобы является половое равноправие;
  4. больше заинтересован в утилитаризме собственных теоретических выкладок, чем в их правдивости, последовательности и выверенности;
  5. упорно привязывает подчиненное положение женщин к особенностям того или иного экономического/политического строя, причем обвинения могут звучать как в адрес капитализма, так и в адрес «коммунизма» (наш случай, когда большевики лишили женщин «женственности», послав их на тяжелую работу; Россия, которую мы потеряли вместе с балами и французскими булками, и так далее).

Социальной базой первого/либерального феминизма был, разумеется, викариат, в его классическом значении: женщины из высших слоев общества, получившие мужское воспитание в интересах той или иной мужской группы.

Начало самосознания женщин в любом обществе и в любую эпоху было и обязательно будет связано с викариатом, так как абсолютно скотское положение мало способствует мыслям о неподчинении и диссидентстве: чтобы такие мысли вообще возникли, необходимо иметь возможность представлять себе какую-то альтернативу. У викариев эпохи первого феминизма эта альтернатива была перед глазам — это мужской проект жизни высших сословий, индивидуальная свобода и самореализация как высшее благо.

Социальной принадлежностью первых феминисток объясняется и их историческая классовая слепота, но не в смысле равнодушия к нуждам более бедных женщин, как нам это заливают в уши уже сто лет, а как раз наоборот — в смысле идеализации «левого» проекта, что бы он ни означал, легковерия относительно того, что какая-то особая (как правило, социалистическая) перетасовка мужских элит, скромное реформирование власти, обычаев, привычек и т.д. приведет к возникновению того самого человека нового типа, гуманистического гомункула, у которого в ранге высших ценностей очутится половое равноправие.

Классовая слепота первого/либерального феминизма выражается и в том, что либеральный феминизм так или иначе отвергает категорию патриархата (обычно —просто предпочитает не упоминать, оставлять за скобками), что приводит его к неразрешимому противоречию: невозможности объяснить, почему женщины массово и с воодушевлением «выбирают» подчинение и отказываются от свободы, ополчаясь на феминисток.

Историческим моментом, когда в том или ином обществе возникает и развивается либеральный феминизм, является момент перехода от преобладания политики прямого насильственного принуждения к косвенному принуждению и промыванию мозгов.
Либеральный феминизм исчерпывает себя в тот момент, когда создается ситуация, в которой прямое насильственное принуждение заменено формальной свободой и особенно — свободой выбора (либеральный идеал), — в рамках которой женщины самостоятельно и по собственной инициативе лезут из кожи вон для того, чтобы достичь запрограммированных системой целей. Не существует ни прямых запретов, ни формальной дискриминации на законодательном уровне, в образовании, на рынке труда, однако патриархатная система оказывается нетронутой и продолжает действовать и воспроизводить себя.

Ключевое слово «система» и произносят новые, радикальные феминистки. Радикальность радикального феминизма состоит в утверждении о том, что угнетение женщин системно. Всё. Рунетным клоунам стоит выдохнуть и расслабиться. Никаких других радикальностей радикальный феминизм не содержит.

Радикальный феминизм возникает там, где «пол» начинает расцениваться как политическая категория, а отношения между мужчинами и женщинами — как политические отношения. Это и есть труЪ радикальный феминизм, и ничего больше, никакие повседневные практики радикальности, терминологическая абракадабра или тонкая софистика трансгрессии и эксклюзивности. И наоборот, если «политика пола» — это не про ваши убеждения, то хоть обзовитесь самыми радикальными из радикальных — вы ими не являетесь.

По сравнению с теоретически наивным либеральным феминизмом, матчасть радикального куда более объемна, а подходы — куда более серьезны:

  • во-первых, это концепция патриархата — системы доминирования мужчин над женщинами в терминах угнетения (словарное значение слова «угнетать»: не давать свободно жить и развиваться, жестоко притесняя; подавлять рост, развитие); понятие патриархата как антропологического инварианта, отличного от различных исторически сменявших друг друга систем экономической эксплуатации; так, например, возникновение капитализма имеет четко определяемую историческую дату, в то время как патриархат существует на протяжении всей нашей истории, мы найдем его в той или иной форме везде, куда только сможет добраться наше историческое сознание;
  • во-вторых, это утверждение о наличии собственной коллективной повестки женщин как класса. Эта повестка не сводима к повесткам мужских политических группировок или экономических лобби;
  • в-третьих, создание категории «гендера» в контексте объяснения того, как любая система угнетения, и прежде всего патриархат как основа и прототип других подобных систем, социализирует подчиненных и угнетенных таким образом, чтобы те согласились на предопределенную для них роль и послушно ей следовали (гендер означал и означает социо-культурные аспекты биологического пола: патриархат производит патриархатных индивидов, производит гендер);
  • в-четвертых, расширение понятия власти и политики (политика — комплексные стратегии по поддержанию системы; комплекс отношений и договоров, структурированных в интересах существующей власти, благодаря которым одна группа людей оказывается в подчинении у другой — К. Миллет), а именно — пересмотр отношений в «частной сфере», анализ «семьи» как ячейки эксплуатации женщин, «интимных» и «личных» отношений как сферы власти (в этом Фуко отнюдь не был первопроходцем, но у мужчин-мыслителей принято не разглашать источники, спросите Эйнштейна); введение понятия репродуктивного труда; концепция «господства» как возможности навязывать другому собственный жизненный проект (К. Миллет);
  • в-пятых, анализ «сексуальности», конкретно, критика принудительной гетеросексуальности; критика «сексуальной революции», затеянной для расширения поставок свежего мяса на патриархатный сексуальный рынок (А. Коэдт); концепция «сексуального желания» и его «объекта» как патриархатных конструктов; концепция сексуальной объективации (С.Файерстоун);
  • в-шестых, предъявление общественного иска о защите женщин от гендерного насилия и особенно — от изнасилования; анализ изнасилования как общественного института;
  • в-седьмых, радикальный феминизм создал собственную социологию знания, а именно — критику андроцентризма (и сопутствующей ему мизогинии) во всех сферах частной и общественной жизни, включая науку.

Я перечислила только общие для различных радикально-феминистских групп темы исследования и анализа. Уже их простое перечисление дает понять, что радикальный феминизм отличается большей массовостью, он гораздо более «разночинен» в своем начале, чем первый/либеральный феминизм.

Однако, стоит отметить две важные характеристики социальной базы радикального феминизма, которые можно выявить во всех странах, где радфем существовал или существует: это женщины «левого крыла», лично узнавшие врага с близкого расстояния и в лицо, и это — молодые незамужние женщины, напуганные перспективой вынужденного, из-за материальных и социальных трудностей, замужества (отрицательный пример матери) и решительно настроенные на избегание подобной перспективы. В обоих случаях это означало оторванность как от либерально-феминистской традиции, так и от непосредственного предшественника радикального феминизма — суфражизма. Запомним этот момент, потому что это очень важно, радикальных феминисток поймали на этом, но мы будем говорить на эту тему на следующей конференции.
Точно так же как матчасть, практические требования радикального феминизма очень обширны и, как следует из самого названия «радикальный», претендуют на коренное преобразование общества. Назову только некоторые:

  • требование законодательных гарантий и практических мер по обеспечению половой неприкосновенности женщин и детей;
  • выведение в сферу общественной проблематики тему инцеста и издевательств над детьми в семье, а также более обширную тему домашнего насилия;
  • аболиционизм в отношении проституции, вызволение и социальная поддержка проституированных женщин и детей;
  • требование законодательных гарантий и практических мер по обеспечению репродуктивной свободы женщин (право на аборт и контрацепцию);
  • требование отмены репродуктивного налога.

Главными практическими мерами, направленными на освобождение женщин, радикальный феминизм считает сепарацию и контр-культурную революцию. На следующем круглом столе я остановлюсь на обеих мерах подробнее, так как в отличие от реформистского пути, стратегии уговоров и выпрашивания по мелочам, характерных для либерального феминизма, предложенные радикальным феминизмом пути претворения теории в жизнь сами по себе были проблемными, непродуманными и имели далеко идущие последствия, не всегда желательные, а часто и непредвиденные, и нежелательные. Пока же я укажу на преемственность и взаимодополняемость, существующие между требованиями либерального и радикального феминизма:

  • либеральный феминизм: требование статуса человеческого существа для женщин (в рамках абстрактного индивидуализма); как индивид женщина не детерминирована природой в той же степени, что и мужчина;
  • радикальный феминизм: требование для коллектива (класса, касты) женщин статуса субъекта истории, политической субъектности; женская повестка не является «остаточной» по отношению к мужской, половое угнетение не детерминировано классовым.

Я считаю, что, с одной стороны, никакого разрыва или непримиримого противоречия между «радикальным» и «либеральным» феминизмом не существует — один не обнуляет и не отрицает другой, если только речь не идет о невеждах в интернете, которым, к сожалению, то и дело удается увлечь остальных на свою территорию глупости и там забороть опытом.

По факту, большое число американских радикальных феминисток после 1975 года, когда цикл радикального активизма в США был завершен, группы самосознания удрейфовали в культурный феминизм, а бригады, окончательно разругавшись внутренне, были распущены и пополнили ряды либеральной реформаторской NOW, так как она давала им реальные рамки, долгосрочную перспективу и направление фем-активизма.

То же самое произошло примерно в тот же период времени в странах Западной Европы — радикальные феминистки вошли в русло «институционального» феминизма, спонсировавшегося социал-демократическими режимами, после того как сами в плане активизма пережили внутреннюю схизму и довольно бесславный развал.

Я считаю, что основные теоретические принципы либерального и радикального феминизма — это разные подходы (исторически обусловленные!) к одной и той же проблеме и ни один из них не может сегодня быть названным «окончательным» по той причине, что проблема (угнетение женщин) продолжает существовать и в настоящий момент, и конца и края ей не видно в обозримом будущем.

В реальности, большие практические достижения как либерального, так и радикального феминизма были осуществлены общим для одних и других методом реформ, мирной мобилизации женских масс, организации и поддержания общественных дискуссий, использования удобного момента и убеждения властей в полезности, безопасности и необходимости той или иной меры в пользу женщин.

Ни либеральный, ни радикальный феминизм так и не смогли объединить женщин в политическую партию, убедить их в необходимости отстаивать свои интересы, а значит, ни один из этих двух подходов не может объявлять себя ни единственно верным в любой ситуации, ни окончательным способом решения «женского вопроса», и наоборот, может и должен быть объектом критического анализа, разумеется, не с целью разрушения (этим и так заняты антифеминисты), а с целью выявления слабых мест и исправления допущенных ошибок, дальнейшего развития теории и поисков практических путей её проведения в жизнь.

Я хочу сказать, что если мы не приучимся самостоятельно и вовремя выявлять наши слабые места, теоретические провалы и ошибки, это успешно сделают другие и используют это против нас.
С другой стороны, я не согласна с принципом плодячки «множественности феминизмов», как какого-то показателя особой феминистской демократичности, и разделяю мнение Фрау Цапки на этот счет: «Приставочки перед словом фем — это просто обозначение категории му, ради которой данный коллектив (женщин) старается, а не легендарных спецнужд и особых путей. Если «соц» — работают на левых, если «эко» — на производителей правильной еды, если «черный» — на негробратьев, если «лесбо» — на гомобратьев и далее по списку».

Я считаю, что так как общий женский опыт угнетения существует независимо от наших частных мнений и индивидуальных родословных, то расселение феминисток по национальным, классовым и расовым мудоквартирам не может быть оправдано внутренними нуждами и логикой самого феминизма (мудо-нуждами и мудо-логикой, конечно же всё это легко объясняется).
Опыт показал, что плодячке, извращению и доведению до абсурда (то есть, до собственной противоположности — до антифеминизма) подвержены оба подхода — как либеральный, так и радикальный. При бесспорном теоретическом лидерстве радикального феминизма, оба подхода рано или поздно спотыкаются на одних и тех же камнях. Разумеется, часть неудач феминизма можно объяснить патриархатной реакцией, которая немедленно возникает в ответ на любые попытки сопротивления со стороны женщин, но другая часть причин, несомненно, имеет внутреннее происхождение.

Об этих внутренних моментах, которые способствовали краху радикально-феминистского движения 60-70-х годов прошлого века, мы будем специально говорить на следующем круглом столе. А именно, мы будем говорить о теоретических направлениях радикального феминизма до 1980 года, даты, которую я предлагаю считать историческим рубежом, после которой радикальный феминизм в своем первоначальном виде окончательно перестал существовать.

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

3 × пять =