15.05.2017

Калибан и Ведьма. 1. Все что нужно миру — это встряска. Социальные движения и политический кризис в средневековой Европе

  • Авторка: Сильвия Федеричи
  • Перевод: Twisted Transistor, Ася Мироненко, Алтынай Мухатова, Таис Кострицкая, Леся Алам, Сара Бендер, Fun Sat
  • Правка: Светлана Куприн
В первой главе "Калибана и Ведьмы" рассматривается борьба городского и крестьянского населения против феодального общественного порядка, влияние, которое оказала на этот процесс эпидемия чумы в Европе, роль ересей и национально-освободительных движений, участие женщин в сопротивлении, победы и поражения европейского пролетариата в столкновении с объединенными силами аристократии и буржуазии.

Великое потрясение предстоит выдержать всему миру; разыграется такое представление, что безбожники будут низвергнуты, а униженные возвышены.

— Томас Мюнцер, «Открытое опровержение ложной веры неправедного мира на основании свидетельства Евангелия от Луки, изложенное бедному и несчастному христианству в качестве напоминания о его заблуждении», 1524.

Не может быть никаких сомнений в том, что после многовековой борьбы эксплуатация продолжает существовать. Меняется только форма. Прибавочный труд, присваиваемый там и сям хозяевами дня сегодняшнего не меньше в пропорции к общему количеству труда, присвоенного в давние времена. Но изменения в условиях эксплуатации не являются, на мой взгляд, ничтожными… Что важно, так это история, стремление к освобождению…

— Пьер Докез «Рабство и свобода в средневековье», 1982.

Введение

История женщин и воспроизводства в период «перехода к капитализму» должна начаться с рассмотрения борьбы, которую средневековый европейский пролетариат — мелкие крестьяне, ремесленники, поденщики — вели против феодальной власти во всех её формах. Только если мы изучим это противостояние с его обширным набором требований, социальных и политических устремлений, соперничеством, мы сможем уяснить роль, которую женщины играли в кризисе феодализма, и понять, почему их авторитет должен был быть уничтожен во имя развития капитализма, как это произошло во время трехвекового гонения на ведьм. С точки зрения этой борьбы мы также сможем увидеть, что капитализм не является продуктом эволюционного развития, объединившим мощные экономические силы, зревшие в чреве старого порядка. Капитализм был реакцией феодалов, знатных купцов, епископов и пап на многовековой социальный конфликт, который, в конце концов, пошатнул их власть и серьезно всколыхнул весь мир. Капитализм был контрреволюцией, уничтожившей возможности, появившиеся благодаря антифеодальной борьбе, возможности, реализация которых могла бы избавить нас от разрушительных последствий для жизни и окружающей среды, ознаменовавших наступление капиталистических отношений во всем мире. Это необходимо особо подчеркнуть, так как вера в то, что капитализм «вырастает» из феодализма и представляет собой более высокий общественный строй пока еще не развеяна.

Тем не менее, связь истории женщин с развитием капитализма не может быть понята, если касаться только классических понятий классовой борьбы — трудовой повинности, заработной платы, ренты и десятины — и игнорировать новые представления о жизни общества и трансформацию гендерных отношений, вызванных этими конфликтами. Это вовсе не мелочь. В ходе антифеодальной борьбы мы находим первое в европейской истории свидетельство о массовом женском движении, направленном против устоявшегося порядка и направленном на формирование альтернативных моделей общественной жизни. Борьба против феодальной власти также породила первые организованные попытки бросить вызов доминирующей политике пола и установить более равноправные отношения между женщинами и мужчинами. В сочетании с отказом от кабального труда и торговых отношений, эти сознательные формы социальной трансгрессии создали мощную альтернативу не только феодализму, но и капиталистическому порядку, которым феодализм был заменен, показывая, что другой мир возможен, и побуждая нас задать вопрос, почему же эта возможность так и не была реализована. Эта глава посвящена поиску ответов на этот вопрос и исследованию того, как отношения между женщинами и мужчинами и воспроизводство рабочей силы были пересмотрены в противовес феодальным установкам.

Следует помнить, что благодаря социальной борьбе средневековья была написана новая глава в истории освобождения. Среди самых прогрессивных можно назвать призывы к равноправному общественному порядку, основанному на распределении богатств и отказе от иерархий и авторитарного правления. Это осталось утопией. Вместо царствия небесного, пришествие которого пророчили проповеди еретиков и милленаристов, продуктами распада феодализма стали болезнь, война, голод и смерть — четыре всадника апокалипсиса, представленные на известной гравюре Альбрехта Дюрера — настоящие предвестники капитализма. Тем не менее, предпринятые средневековым пролетариатом попытки «перевернуть мир с ног на голову» нельзя сбрасывать со счетов; несмотря на поражение, они все же привели феодальную систему к кризису и в свое время стали «подлинно революционными», так как не могли быть успешными без «радикальной перестройки общественного порядка» (Hilton, 1973: 223-4). Толкование «перехода» с точки зрения средневековой антифеодальной борьбы, также помогает нам реконструировать социальную динамику, которая является предпосылкой английских огораживаний и завоевания Америки, но прежде всего раскрыть некоторые причины того, почему в XVI-XVII вв. истребление «ведьм» и расширение государственного контроля над каждым аспектом воспроизводства стали краеугольными камнями первоначального накопления.

Крепостное право как классовые отношения

В то время как антифеодальная борьба Средних веков проливает свет на развитие капиталистических отношений, её собственное политическое значение останется скрытым, пока мы не поместим эту борьбу в более широкий контекст истории крепостного права, которое было главенствующим классовым отношением в феодальном обществе, и до XIV века было в центре антифеодальной борьбы.

Крепостное право появилось в Европе в V-VII веках н. э. в результате разрушения системы рабовладения, на которой была основана экономика Римской империи. Оно стало следствием двух взаимосвязанных явлений. С IV века на территориях Римской империи и новых германских государств землевладельцы предоставляли рабам право владеть наделом земли и обзаводиться семьей, для того чтобы остановить их восстания и предотвратить побеги на необжитые территории на окраинах империи, где формировались сообщества беглых рабов [1]. В то же самое время землевладельцы начали порабощать свободных крестьян, которые, разоряясь из-за экспансии рабского труда и позже из-за германского вторжения, обращались к помещикам за протекцией, даже если ценой была потеря независимости. Таким образом, при том что рабство никогда не было полностью упразднено, новые классовые отношения развивались как гомогенизация условий бывших рабов и свободных земледельцев (Dockes 1982: 151), помещая всех крестьян в подчиненное состояние, так что на протяжении трех столетий (с IX по XI) слово крестьянин (rusticus, villanus) стало синонимом слова раб (servus) (Pirenne, 1956: 63).

Крепостная зависимость, как форма трудовых отношений и юридический статус, была колоссальным гнетом. Крепостные были связаны кабальными обязательствами с землевладельцами, они сами и их имущество были собственностью господ, и все аспекты их жизни были подчинены манориальному праву. Тем не менее, крепостное право переопределило классовые отношения, создав условия более благоприятные для трудящихся. Крепостное право положило конец артельному труду, жизни в эргастулах [2], смягчило жестокие наказания (железные клетки, сожжения, распятия), на которых держалось рабство. В феодальных поместьях крепостные подчинялись закону помещика, но за проступки их судили на основании обычного права, а со временем и судом равных по положению присяжных.

Самым важным аспектом крепостного права, с точки зрения изменений, которые оно привнесло в отношения «хозяин-слуга», является то, что оно дало крепостным прямой доступ к средствам воспроизводства. В обмен на работу, которую они должны были выполнять на господской (demesne), крепостные получали участок земли (mansus или надел), который они могли использовать для самообеспечения, и передать своим детям «как настоящее наследство, заплатив простой налог на наследование» (Boissonnade 1927: 134). Как отмечает Пьер Докез (Pierre Dockès) в своей работе «Рабство и свобода в средневековье» (1982), это изменение повысило автономность крепостных и улучшило условия их жизни, так как теперь они могли больше времени посвятить собственному воспроизводству и договариваться о размере своей повинности, вместо того чтобы быть использованными, как движимое имущество безо всяких условий. Что важнее всего, эффективное использование и владение наделом земли означало, что крепостные могли всегда прокормить себя, и, даже в случае обострения противостояния с лендлордами, их не так-то легко было поставить на колени, угрожая голодом. Правда, лорд мог согнать непокорных крестьян с земли, но это происходило редко, так как трудно было найти новых работников в условиях относительно закрытой экономики и коллективной природы сопротивления крестьян. Вот почему — как отмечает Маркс — в феодальном поместье эксплуатация трудящихся всегда зависела от прямого принуждения [3].

Опыт самостоятельности, который крестьяне получали вместе с доступом к земельным наделам, имел также политический и идеологический потенциал. Со временем крепостной начинал смотреть на надел, который он занимал, как на свой собственный, и менее терпимо относиться к ограничениям, которые аристократия накладывала на его свободу. «Землю — крестьянам» — требование, которое повторяется весь XX век, от Мексиканской и Русской революции до современной борьбы против приватизации, — это боевой клич, который средневековые крепостные несомненно признали бы своим. Но сила крепостных происходила из того факта, что доступ к земле уже был реальностью для них.

Помимо наделов использовались и общинные земли — луга, леса, озера, дикие пастбища — которые обеспечивали жизненно важные для крестьянского хозяйства ресурсы (дрова для топлива, бревна для строительства, пруды для ловли рыбы, пастбища для выпаса скота), совместное использование которых способствовало объединению и кооперации (Birrell 1987:23). В северной Италии контроль над этими ресурсами даже послужил базой для развития местного самоуправления (Hilton 1973: 76). Общинные земли были так важны для политической экономии и борьбы средневекового деревенского населения, что память об этом до сих пор будоражит наше воображение, проецируя образ мира, в котором вещи могут быть общими, а основой социальных отношений может быть солидарность, а не желание собственного превосходства [4].

Средневековое крепостное сообщество не достигло этих целей и его не нужно идеализировать как пример коммуниализма. В действительности этот пример напоминает нам, что ни коммуниализм, ни локализм не могут гарантировать равноправные отношения до тех пор, пока сообщество не контролирует свои средства к существованию, и все члены сообщества не имеют равный доступ к ним. В случае с крепостными в феодальной вотчине это было не так. Несмотря на распространенность коллективных форм труда и коллективные «договоры» с помещиками, а также несмотря на локальный характер крестьянской экономики, средневековая деревня не была сообществом равных. Огромное количество документальных источников из каждой страны Западной Европы зафиксировали что существовало множество социальных различий внутри крестьянства, которые отделяли свободных крестьян от тех, кто имел статус крепостных, богатых от бедных, тех кто мог передать свой надел по наследству от безземельных работников, трудившихся на помещичьей земле за плату, а также мужчин от женщин [5].

Землю обычно раздавали мужчинам, и наследовалась она по мужской линии, хотя было много примеров женщин, которые наследовали и управляли наделами от имени мужчин [6]. Женщины также не были допущены до управляющих должностей, на которые назначались лучшие из крестьян, и в целом были людьми второго сорта (Bennett 1988: 18-29; Shahar 1983). Поэтому наверное, их имена редко упоминаются в манориальных реестрах, за исключением судебных книг, которые фиксировали проступки крепостных. Как бы то ни было, крепостные женщины были менее зависимы от мужчин такого же статуса, меньше отличались от них физически, социально и психологически, и были меньше подчинены мужским потребностям, чем позднее «свободные» женщины в капиталистическом обществе.

Женская зависимость от мужчин в обществе крепостных была ограничена тем, что власть их мужей и отцов была меньше, чем власть феодалов, которые претендовали на обладание личностью и имуществом крепостных, и пытались контролировать все аспекты их жизни, от работы до брака и сексуального поведения.

Это сеньор распоряжался женским трудом и социальными отношениями, решал, например, может ли вдова второй раз выйти замуж, и кто должен быть её супругом. В некоторых областях помещики претендовали на право первой ночи (ius primae noctis) — право спать с женой крепостного в первую брачную ночь. Власть крепостных мужчин над их родственницами была ограничена к тому же тем, что земля давалась в распоряжение всей семье, и женщины не только работали на ней, но и могли распоряжаться продуктами своего труда, а не зависеть от поддержки своих мужей. Партнерские отношения с женой были настолько очевидны в Англии, что «когда пара заключала брак, крестьянин обычно возвращал надел обратно помещику и получал его назад на свое имя и имя своей жены» (Hanawalt 1986b: 155) [7]. Кроме того, поскольку работа в крепостном хозяйстве была организована на натуральной основе, разделение труда по половому признаку было менее выраженным и менее дискриминирующим, чем на капиталистической ферме. В феодальной деревне не существовало социального разделения между производством продуктов и воспроизводством рабочей силы; любая работа вносила вклад в жизнеобеспечение семьи. Женщины работали в поле вдобавок к воспитанию детей, готовке, стирке, прядению и огородничеству: их домашняя работа не обесценивалась, и она не создавала отличных от мужских социальных отношений, как это будет позже, в денежной экономике, когда домашняя работа перестанет рассматриваться как настоящая работа.

Если учитывать также то, что в средневековом обществе коллективные отношения превалировали над семейными, и то, что крепостные женщины выполняли свою работу (стирка, прядение, сбор урожая, уход за общинными животными) в сотрудничестве с другими женщинами, можно понять, что разделение труда по половому признаку было вовсе не источником изоляции, а источником силы и защиты для женщин. Это стало основой сильной женской общности и солидарности, которая делала женщин способными противостоять мужчинам, несмотря на то, что церковь проповедовала женское подчинение мужчинам, а церковный закон освящал право мужа бить свою жену.

Как бы то ни было, положение женщин в феодальном поместье все же нельзя рассматривать как статическую реальность [8]. Власть женщин и их отношения с мужчинами определялись во все времена борьбой, которую крестьянское сообщество вело против сеньоров, и изменениями, которые эта борьба привносила в отношения господина и слуги.

Борьба простого народа

К концу XIV века восстание крестьян против помещиков стало эндемическим, массовым и зачастую вооруженным. Однако, организационная мощь, продемонстрированная крестьянами в этот период, стала результатом длительного конфликта, который, более или менее открыто, тянулся все Средние века.

Вопреки учебникам, изображающим феодальное общество как некий статичный мир, где каждое сословие покорно принимало место, отведенное ему в общественном порядке, картина, которая вырисовывается в результате изучения феодальной вотчины — это скорее картина беспрестанной классовой борьбы.

Как показывают протоколы английских манориальных судов, средневековая деревня была театром ежедневных военных действий (Hilton 1966: 154; Hilton, 1985: 158-59). Постепенно доходило до того, что жители деревень убивали бейлифа (управляющего имением) или атаковали замок своего лорда. Чаще всего однако, они состояли из бесконечных судебных процессов, с помощью которых крепостные пытались ограничить злоупотребления лордов, снизить взваленную на них нагрузку и уменьшить размер дани которую они должны были приносить в обмен на использование земельного участка. (Bennett, 1967; Coulton, 1955: 35-91; Hanawalt 1986a: 32-35).

Главной целью крепостных было не отдавать свой прибавочный труд и его продукты и расширить сферу своих экономических и юридических прав. Эти два аспекта борьбы крестьян были тесно связаны, так как многие обязательства вытекали из юридического статуса крепостных. Поэтому, в Англии XIII века, как в светских, так и в церковных поместьях, на мужчин-крестьян часто налагали штраф за то, что они отказывались признавать себя крепостными и утверждали, что они свободные люди. Подобный вызов мог привести к ожесточенным тяжбам, доходившим порой до королевского суда. (Hanawalt 1986a: 31). Также штрафовали крестьян, отказывавшихся печь хлеб в печи сеньоров или молоть зерно или оливки на их мельницах, что позволяло им избегать обременительных налогов, которые феодалы ввели за использование этих приспособлений. (Bennett 1967: 130-31; Dockes 1982: 176-79) Однако самой важной сферой борьбы была работа, которую крестьянин был вынужден выполнять в определенные дни недели на земле своего господина. Эта «трудовая повинность» была для крестьян тяжким бременем, непосредственно влиявшим на их жизнь, и в течение XIII века она была основным пунктом в борьбе зависимых за свободу [9].

Отношение крепостных к барщине, как называлась эта трудовая повинность, выясняется через записи манориальных судов, где вёлся учёт взысканий, наложенных на жителей. К середине XIII века, согласно этим свидетельствам, происходило «массовом уклонении» от работы. (Hilton 1985: 130-31) Жители отказывались идти сами или отправлять своих детей работать на землях сеньоров во время сбора урожая [10], или же они являлись на поля слишком поздно, так что урожай успевал испортиться, или небрежно работали, устраивая долгие перерывы и в целом вели себя строптиво. Поэтому феодалам приходилось тщательно следить за рабочими и быть настороже, о чем свидетельствует эта рекомендация:

«Пусть бейлиф и надзиратель за сборщиками урожая все время будут рядом с крестьянами, и следят за тем, чтобы они выполняли свою работу хорошо и толково, а в конце дня смотрят, сколько они сделали… И поскольку обычно крестьяне работают спустя рукава, следует защищаться от их мошенничества; в дальнейшем необходимо, чтобы за ними все время присматривали, и вдобавок бейлиф должен следить за всем, чтобы они работали хорошо, а если они работают плохо, пусть получают выговор». (Bennett 1967: 113).

Схожая ситуация описана в «Видении о Петре-пахаре» (c. 1362-70), аллегорической поэме Уильяма Лэнгленда, где в одной сцене рабочие, которые работали утром, всю вторую половину дня, сидят и распевают песни, а в другой сцене праздные люди собираются толпами во время сбора урожая, не ища ничего, «кроме как выпить и поспать» (Coulton 1955:87).

Так же упорно крестьяне сопротивлялись обязательной службе в армии в военное время. Как сообщает Г. С. Беннет, рекрутинг новобранцев в английских деревнях всегда осуществлялся с применением силы, и средневековому командиру редко удавалось удержать своих людей на войне, ибо завербованные норовили дезертировать при первой возможности, прикарманив свою оплату. Иллюстрацией этому служит платежная ведомость шотландской кампании 1300 года, которая показывает, что несмотря на приказ завербовать 16000 новобранцев в июне, к середине июля было призвано только 7000 и это «было пиком… лишь 3000 остались к августу». В результате королю всё чаще приходилось опираться на амнистированных преступников и бандитов для пополнения армии. (Bennett 1967: 123-25)

Другим источником конфликта было использование необработанных земель, включая леса, озёра, холмы, которые крепостные считали коллективной собственностью. «Мы можем идти в леса… — объявляли крепостные в середине XII века, как гласит английская хроника — и брать всё, что мы захотим, ловить рыбу в прудах и дичь в лесах; у нас будет своя воля в лесах, водах и лугах». (Hilton, 1973: 71)

Тем не менее, самой ожесточенной была борьба против налогов и повинностей, которые были основаны на юридической власти аристократии. Сюда входили менморт (налог, который лорд взимал в случае смерти крепостного), меркет (налог на свадьбу, который увеличивался, если крепостной заключал брак с кем-нибудь из другого поместья), гериот (налог на наследство, который должен был платить наследник умершего крепостного, чтобы получить доступ к его имуществу, обычно состоявшему из лучшего скота умершего), и, худший из всех, талья (tallage), сумма денег, определяемая произвольно, которую феодалы могли взимать по своему желанию. Последним, но не менее важным налогом была десятина (tithe), десятая доля всего дохода крестьянина, которая взималась церковью, но обычно собиралась феодалом от её имени.

Вместе с трудовой повинностью эти налоги «против природы и свободы» вызывали недовольство более всех других феодальных обязательств, ибо они не компенсировались участками земли или другими льготами, демонстрируя весь произвол феодальной власти. Потому им усиленно противились. Типичным было поведение крепостных в монастырях Данстейбла, которые в 1299 году объявили, что «они скорее отправятся в ад, чем уступят в споре о талье», и «после многих препирательств» получили свободу от этой пошлины. (Bennett, 1967: 139) Примерно так же крепостные Хедона в 1280 году дали понять, что если пошлина не будет отменена, они уйдут жить в соседние города Ревенсеред или Халл, «где есть хорошие убежища, растущие каждый день, и нет тальи» (там же: 141 Это были не пустые угрозы. Побег в большие и малые города [11] был постоянным компонентом сопротивления крестьян, поэтому снова и снова в некоторых английских поместьях «мужчины, объявленные беглецами, проживают в соседних городах, и хотя есть приказ вернуть их обратно, город продолжает укрывать их…» (там же: 295-96).

К этим формам открытого противостояния мы должны прибавить множество невидимых форм сопротивления, которыми крепостные крестьяне славились везде и всегда: «нерасторопность, притворство, фальшивая уступчивость, поддельное невежество, дезертирство, мелкое воровство, контрабанда, браконьерство…» (Scott 1989: 5) Эти «повседневные формы сопротивления», упрямо сохранявшиеся на протяжении многих лет, без упоминания которых невозможно полное описание классовых отношений, были обычным явлением для средневековой деревни.
Этим можно объяснить дотошность, с которой повинности крепостных были описаны в манориальных реестрах:

«Например, [манориальные реестры] часто не говорили просто, что человек должен пахать, сеять и боронить один акр господской земли. В них было сказано, что он должен пахать с таким количеством волов, сколько у него есть в плуге, боронить он должен с собственной лошадью… Обязанности (тоже) были расписаны по минутам. Тут следует вспомнить крестьян Элтона, которые соглашались, что они обязаны сгребать в стога сено лорда сначала на его лугах и затем снова в его амбаре, но утверждали, что не обязаны грузить его в телеги, чтобы перевезти из одного места в другое» (Homans 1960: 272).

В некоторых частях Германии, где пошлины включали ежегодные пожертвования яиц и домашней птицы, придумывались проверки на пригодность, чтобы предотвратить передачу крепостными лордам худших из своих цыплят:

«Курицу сажали перед забором или воротами; если после того, как её напугали, она могла перелететь их или вскарабкаться на них, бейлиф должен был принять её, она подходит. Гусят принимали, если они были достаточно взрослыми, чтобы щипать траву, не теряя равновесия и не плюхаясь позорно на землю» (Coulton 1955: 74-75).

Такие детальные предписания свидетельствуют о сложности соблюдения средневекового «общественного договора», и многообразии причин для столкновений с воинственно настроенными арендаторами или деревенскими жителями. Обязанности и права крепостных регулировались «традициями», но их интерпретация также была предметом споров. «Изобретение традиций» было обычной практикой в борьбе между помещиками и крестьянами, так как все они старались либо найти им новое определение, либо забыть их, пока в какой то момент примерно в середине XIII века сеньоры не догадались их записывать.

Свобода и социальное неравенство

С политической точки зрения первым результатом борьбы крестьян была уступка многим деревням (особенно в Северной Италии и Франции) «привилегий» и «уставов», которые закрепляли повинности и предоставляли «элемент автономии в управлении деревенской общиной», временами обеспечивающий существование подлинных форм местного самоуправления. Эти уставы вводили штрафы, которые должны были назначаться поместными судами, и устанавливали правила судебного разбирательства, таким образом исключая или снижая вероятность произвольных арестов и других злоупотреблений (Hilton 1973: 75). Они также смягчали условия привлечения к военной службе, упраздняли талью, либо фиксировали её размер; часто они предоставляли «свободу» для «аренды торгового места», то есть возможность торговать на местном рынке и, гораздо реже, право передачи земельной собственности. В промежуток с 1117 по 1530 год только в Лорейне было признано 280 уставов (там же: 83).
Однако наиболее значимым решением конфликта между господином и крепостным была коммутация — замена трудовой повинности денежными платежами (денежной рентой, денежными налогами), что поставило феодальные отношения на более договорную основу. После такого важного завоевания крепостное право практически закончилось, но, как и многие «победы» трудящихся, лишь отчасти удовлетворяющие первоначальным требованиям, коммутация так же подменила собой цели борьбы, способствуя социальному расслоению и разрушению феодальной деревни.

Для зажиточных крестьян, которые владели большими участками земли и были в состоянии заработать достаточно денег, чтобы «выкупить свою кровь», а также нанимать других рабочих, коммутация ренты явилась огромным шагом на пути к экономической и личной независимости; для феодалов — возможностью ослабить контроль над крестьянами-арендаторами, благодаря снижению прямой зависимости от их труда. Но большинство бедных крестьян, владевших лишь несколькими акрами земли, которых едва хватало для выживания, потеряли даже то немногое, что имели. Вынужденные выплачивать налоги деньгами, они угодили в финансовую кабалу, занимая деньги под залог будущего урожая, что в конечном итоге привело многих к потере своих участков. В результате, в XIII веке, когда замена трудовой повинности на денежные выплаты распространилась по всей Западной Европе, социальные различия в сельской местности углубились, и часть крестьянства подверглась процессу пролетаризации.

Как пишет Бронислав Геремек:

«Источники тринадцатого века свидетельствуют о возрастании численности «безземельных» крестьян, которые влачат свое существование на задворках деревенской жизни, ухаживая за стадами… Обнаруживается все большее количество «садовников», безземельных или почти безземельных крестьян, которые зарабатывают на жизнь сдавая в аренду свои услуги … На юге Франции «брасье» жили исключительно за счет «продажи» силы своих рук («brassiers», от фр. bras — рука), нанимаясь к богатым крестьянам или помещикам. С начала четырнадцатого века налоговые регистры показывают заметный рост числа обнищавших крестьян, которые обозначены в них как «нищие», «бедные люди» или даже «попрошайки» (Geremek 1994: 56) [12].

Замена трудовой ренты на денежную имела и другие негативные последствия. Во-первых, это мешало производителям увидеть масштаб их эксплуатации, потому что как только трудовые услуги были заменены на денежные выплаты, крестьяне больше не могли разграничить работу на себя от работы на землевладельца. Во-вторых, коммутация дала возможность освобожденным крестьянам-арендаторам нанимать и эксплуатировать других работников, что «в дальнейшем развитии» способствовало «росту независимой крестьянской собственности» путем превращения «прежних самозанятых владельцев земли» в капиталистических арендаторов (Marx 1909: Vol. III, 924 ff).

Произошедшая тогда монетизация экономической жизни вовсе не была выгодна всем, вопреки тому, что утверждают сторонники рыночной экономики, которые приветствуют её как создание новой «общности», сменившей земельное рабство и привнесшей в общественную жизнь критерий объективности, рациональности и даже личной свободы (Simmel 1900). С распространением денежных отношений ценности несомненно изменились, даже среди духовенства, которое стало пересматривать аристотелевскую доктрину «бесплодности денег» (Kaye 1998) и заодно свои взгляды относительно искупающего свойства милостыни. Но их воздействие было деструктивным и посеяло распри. Деньги и рынок начали раскалывать крестьянство, трансформируя различия в доходах в классовые различия и формируя массу бедных людей, которые могли выжить только благодаря периодическим пожертвованиям (Geremek 1994: 56-62).

В связи с растущим влиянием денег мы должны также рассмотреть систематические атаки, которым подвергались евреи, начиная с XII века, и неуклонное ухудшение их правового и социального статуса в этот период. На поверку обнаруживается явная связь между вытеснением евреев их христианскими конкурентами с позиций ростовщиков, выдающих займы королям, папам и высшему духовенству, и новыми дискриминационными стандартами (например, ношением особой одежды), принятыми в отношении них духовенством, а также изгнанием их из Англии и Франции. Униженные церковью, а в дальнейшем сегрегированные христианским населением и принужденные ограничить свое ростовщичество (одно из немногих доступных им занятий) пределами деревни, евреи стали легкой мишенью для крестьян-должников, которые часто вымещали на них свой гнев против богачей (Barber 1992: 76).

Женщины всех классов почувствовали на себе наиболее негативное влияние роста коммерциализации жизни; их доступ к собственности и доходы были еще сильнее ограничены. В итальянских торговых городах женщины потеряли право наследования трети собственности мужей (tertia — лат. «треть»). В сельской местности они были вдобавок исключены из землевладения, особенно незамужние и вдовы. В результате, в XIII веке женщины были самой многочисленной группой среди мигрантов из сельской местности в города (Hilton 1985: 212), а к XV веку они составляли значительный процент городского населения. Здесь большинство из них жили в нищенских условиях, работая за скудную плату горничными, разносчицами, розничными торговками (часто подвергаясь штрафам за отсутствие лицензии), прядильщицами, участницами низших гильдий, а также вовлекались в проституцию [13]. Однако жизнь в городских центрах, среди наиболее воинственной части средневекового населения, дала им новую социальную автономию. Городские законы не освободили женщин; немногие могли позволить себе купить «городскую свободу», как называли привилегии, связанные с городской жизнью. Но в городе женщины не так сильно зависели от мужской опеки, так как теперь они могли жить в одиночестве, или со своими детьми как главы семей, а также формировать новые общины, разделяя жилище с другими женщинами.

Будучи обычно беднейшими членами городского общества, женщины в то же время получили доступ ко многим профессиям, которые впоследствии будут считаться исключительно мужскими. В средневековых городах женщины работали кузнецами, мясниками, пекарями, изготавливали свечи, шляпы, варили эль, вычесывали шерсть и держали лавки (Shahar 1983: 189-200; King 1991: 64-67). «Во Франкфурте, в период с 1300 по 1500 год женщины были задействованы в приблизительно 200 видах деятельности»(Williams and Echols 2000: 53). В Англии, семьдесят две гильдии из восьмидесяти пяти включали в число своих членов женщин. Некоторые гильдии, например, гильдия прядильщиц шелка, находились под управлением женщин; в других женщин было больше чем мужчин [14]. В XIV веке женщины работали школьными учительницами, а также докторами и хирургами, и начинали конкурировать с имеющими университетское образование мужчинами, порой получая большее признание. Шестнадцать женщин-докторов, в том числе несколько евреек, специализирующихся на хирургии и глазной терапии, были наняты в XIV веке муниципалитетом Франкфурта, который наряду с другими городскими администрациями предоставлял своему населению систему общественного здравоохранения. Женщины-доктора, а также акушерки или повитухи, главенствовали в родовспоможении, получая за работу жалованье от городского управления или вознаграждение от своих пациенток. После открытия кесарева сечения в XIII веке женщины-акушерки были единственными кто практиковал его (Opitz 1996: 370-71).

Когда женщины добились большей автономии, их присутствие в общественной жизни стало фиксироваться чаще: в проповедях священников, бранивших их за недисциплинированность (Casagrande 1978), в отчетах трибуналов, куда они ходили, чтобы обвинить насильников (S. Cohn 1981), в городских указах, регулирующих проституцию (Henriques 1966), в числе тысяч гражданских, следовавших за армиями (Hacker 1981) и, главным образом, в новых народных движениях, особенно в движении еретиков.

Позже мы увидим какую роль женщины сыграли в еретических движениях. Здесь достаточно упомянуть, что в ответ на новую женскую независимость, следует начало мизогинной реакции, которая нагляднее всего проявляется в сатирах фаблио, где мы находим первые следы того, что историки определили как «борьбу за брюки».

Милленаристы и еретики

Костяком милленаристских движений (в XII-XIII веках) стал разрастающийся безземельный пролетариат, порожденный коммутацией; в них мы находим, кроме обнищавших крестьян, множество несчастных с самого дна феодального общества: проституток, расстриг, городских и сельских чернорабочих (N. Cohn, 1970). Краткое появление милленаристов на исторической сцене оставило скудный след, который рассказывают историю краткосрочных бунтов, крестьянства, озверевшего от нищеты и подстрекательских проповедей священников, сопровождавших начало Крестовых походов. Значимость их сопротивления, однако, в том, что оно ознаменовало новый вид борьбы, которая уже не была ограничена поместьем и рождала стремление к тотальным изменениям. Не удивительно, что подъём милленаризма сопровождался распространением пророчеств и апокалиптических видений, предвещающих конец света и неминуемое приближение Страшного суда, «видения не более или менее отдаленного будущего, но предстоящих вскоре событий, в которых многие ныне живущие смогут активно поучаствовать» (Hilton 1973: 223).

Типичным примером милленаризма было движение, воодушевленное появлением Лже-Балдуина во Фландрии в 1224-1225 годах. Мужчина-отшельник утверждал, что он широко известный Балдуин IX, которого убили в Константинополе в 1204 году. Это невозможно было ни опровергнуть, ни подтвердить, но его обещание нового мира спровоцировало гражданскую войну, в которой фламандские текстильщики стали самыми пылкими его приверженцами (Nicholas 1992: 155). Эти бедные ткачи и валяльщики сплотились вокруг него, по-видимому будучи убеждены, что он одарит их серебром, золотом, и полной общественной перестройкой (Volpe 1922: 298-9). Прослеживается явное сходство с Крестовыми походами пастушков — крестьян и городских рабочих, которые прокатились по Северной Франции около 1251 года, сжигая и грабя дома богатых, требуя улучшения условий [15] — а также с движением флагеллантов, которое начиная с Умбрии (Италия), распространилось в ряде стран в 1260 году, том самом, в котором, согласно пророчеству монаха Иоахима Флорского, должен был наступить конец света (Russell 1972а: 137).

Однако не милленаристы, а распространение ересей лучше всего выразило поиск средневековым пролетариатом реальной альтернативы феодальным отношениям и сопротивление развивающейся товарно-денежной экономике.

Еретиков и милленаристов часто воспринимают, как одно целое, но, хотя четкую границу прочертить сложно, существуют значительные различия между этими двумя движениями. Милленаристские движения носили стихийный характер, не имели организационной структуры или программы. Как правило, конкретное событие или харизматичный лидер стимулировали массу, но едва столкнувшись с ответной силой движение сразу распадалось. Еретическое движение, напротив, было осознанной попыткой создать новое общество. Главные еретические секты имели социальную программу, которая также давала новую интерпретацию религиозной традиции, и они были хорошо организованы с точки зрения собственного воспроизводства, распространения своих идей и даже самозащиты. Неудивительно, что они продержались довольно долго, несмотря на масштабные преследования, которым подвергались, и сыграли решающую роль в антифеодальной борьбе.

Сегодня мало известно о многочисленных еретических сектах (катарах, вальденсах, лионских нищих, францисканцах, апостоликах), которые на протяжении более чем трех столетий процветали среди «низших классов» в Италии, Франции, Фландрии и Германии, и были, несомненно, важнейшим оппозиционным движением в Средние века (Werner 1974; Lambert 1977). Во многом причина этого — свирепость, с которой их преследовала церковь, которая не жалела сил, чтобы стереть все следы их учений. Крестовые походы — как тот, что был предпринят против альбигойцев [16] — были призваны уничтожать ереси наряду с освобождением Святой земли от «безбожников». Тысячи еретиков были сожжены на кострах, и, чтобы стереть их с лица земли, Папа создал один из самых порочных институтов в истории государственных репрессий: Святую Инквизицию (Vauchez 1990: 162-70) [17].

Тем не менее, как Генри Чарльз Ли (среди прочих) показал в своей монументальной истории преследования ереси — даже располагая небольшим количеством доступного материала, мы можем сформировать впечатляющую картину деятельности и убеждений еретиков, и роли еретического сопротивления в антифеодальной борьбе (Lea 1888).

Несмотря на подверженностью влиянию восточных религий, занесенных в Европу купцами и крестоносцами, народная ересь была скорее протестным движением, стремящимся к радикальной демократизации общественной жизни, чем отклонением от ортодоксальной доктрины [18]. Ересь стала чем-то вроде «теологии освобождения» для средневекового пролетариата. Она систематизировала народные требования духовного возрождения и социальной справедливости, призывая церковь и светскую власть к высшей истине. Ересь осуждала социальные иерархии, частную собственность и накопление богатства, распространяла среди людей новую революционную концепцию общества, которая впервые за Средние века переопределяла каждый аспект повседневной жизни (работу, собственность, продолжение рода, статус женщин), излагая вопрос эмансипации в подлинно универсальных терминах.

Еретическое движение также предлагало альтернативную структуру сообщества, которая имела международный размах, дающий возможность членам сект вести более независимую жизнь, пользоваться широкой сетью поддержки из посредников, школ, убежищ, где им могли предоставить помощь. Действительно, не будет преувеличением сказать, что еретическое движение было первым «пролетарским интернационалом» — таков был диапазон влияния сект (в частности, катаров и вальденсов), и связей между ними, которые они устанавливали с помощью ярмарок, паломничеств и постоянно пересекающих границы беженцев, спасавшихся от преследований.

У истоков народной ереси стояло убеждение, что бог больше не говорит через духовенство, погрязшее в жадности, коррупции и скандального поведения. Поэтому две главные секты провозглашали себя каждая «истинной церковью». Однако еретическая угроза была прежде всего политической, так как бросить вызов церкви означало бросить вызов идеологической базе феодальной власти, самого крупного землевладельца в Европе, институту, более других ответственному за ежедневную эксплуатацию крестьян. К XI веку власть церкви стала деспотичной, прикрываясь своим якобы божественным саном церковь правила железной рукой и пополняла казну за счет неограниченных поборов. Все, от Папы до сельских священников продавали отпущения грехов и индульгенции, а религиозные обряды призывали верующих в церковь, только чтобы проповедовать им святость десятины, превращали таинства в товар на рынке, до такой степени, что продажность духовенства стала притчей во языцех во всем христианском мире. Дело дошло до того, что духовенство отказывалось хоронить мертвых, крестить и отпускать грехи, пока не получит оплату. Даже причастие стало предметом купли-продажи. И «если несправедливому требованию сопротивлялись, непокорный отлучался от церкви и должен был платить за примирение, вдобавок к первоначальной сумме». (Lea 1961:11).

В этом контексте распространение еретических доктрин не только дало выход презрению, которое люди чувствовали к духовенству; оно дало им уверенность в своих взглядах и спровоцировало на сопротивление клерикальной эксплуатации. Руководствуясь Новым Заветом, еретики учили, что у Христа не было собственности, и что если церковь желает вернуть себе духовную силу, она должна отказаться от всего имущества. Также они учили, что таинства недействительны, если их совершил грешный священник, и все внешние формы поклонения — здания, изображения, символы — должны быть отвергнуты, так как только внутренняя вера имеет значение. Они убеждали людей не платить десятину и отрицали существование Чистилища, изобретение которого стало приносить духовенству прибыли от платных месс и продаж индульгенций. В свою очередь, церковь использовала обвинения в ереси, чтобы уничтожать любую форму социального и политического неподчинения. В 1377 году текстильщики в Ипре (Фландрия) взялись за оружие против своих работодателей; их не просто повесили за мятеж, они были сожжены инквизицией как еретики (N. Cohn 1970: 105). Есть данные, что ткачихам угрожали отлучением за то, что они не сразу доставляли продукты своей работы купцам, или не делали свою работу должным образом (Volpe, 1971: 31). В 1234 епископ Бремена созвал крестовый поход против крестьян, которые отказывались платить десятину, а «значит, были еретиками» (Lambert 1992: 98). Еретиков преследовала и светская власть, от императора до городских патрициев, которые понимали, что призыв еретиков к «истинной религии» будет иметь разрушительные последствия и поставит под вопрос основы их власти.

Ересь критиковала социальные иерархии и экономическую эксплуатацию так же, как осуждала коррупцию духовенства. Джоаккино Вольпе указывает, что неприятие всех форм власти и сильные антикоммерческие настроения были общими чертами для еретических сект. Многие еретики разделяли идею апостольской бедности [19] и желание вернуться к простой общинной жизни, которой когда-то жила церковь. Некоторые, как «лионские нищие», и «братья и сёстры свободного духа», жили милостыней. Другие зарабатывали физическим трудом. [20]. Третьи экспериментировали с «коммунизмом», как ранние табориты в Богемии, для которых установление равенства и коммунальной собственности были так же важны, как и религиозные реформы [21]. О вальденсах инквизитор сообщил, что «они отказываются от всех форм коммерции, чтобы избежать лжи, мошенничества и богохульства»; он писал, что они ходят босиком, носят шерстяные одежды, не владеют ничем, и как апостолы, имеют все общее. (Lambert 1992: 64). Социальная суть ереси лучше всего выражена в словах Джона Болла, интеллектуального лидера крестьянского восстания в Англии в 1381 году, который заявил , что «мы созданы по образу и подобию Божьему, но с нами обращаются как со скотом», и добавил, что «ничто не будет хорошо в Англии… пока есть деление на господ и холопов» (Dobson 1983: 371) [22].

Наиболее влиятельной из еретических сект были катары, которые выделялись как единственные в своем роде в истории европейских социальных движений благодаря своей ненависти к войнам (в том числе к Крестовым походам), осуждению смертной казни (которое спровоцировало первое открытое заявление церкви в поддержку смертного приговора) [23] и терпимости к другим религиям. Южная Франция, их оплот до похода против альбигойцев, «была убежищем для евреев, в то время как в Европе процветал антисемитизм; [здесь] объединение идей катарского и еврейского учений породило Каббалу, традицию еврейского мистицизма» (Spencer 1995b: 171). Катары отвергали брак, деторождение, и были строгими вегетарианцами, потому что отказывались убивать животных и избегали пищи, полученной путем полового размножения (например, яиц и мяса).

Негативное отношение к деторождению было обусловлено влиянием, оказанным на катаров восточными дуалистическими сектами, такими например, как павликиане — секта иконоборцев, которые отвергали половую репродукцию как акт, из-за которого душа попадает в ловушку материального мира (Erbstosser 1984: 13-14) — и прежде всего, богомилы, которые распространяли свою веру в X веке среди балканских крестьян. Народное движение «появилось среди крестьян, которые благодаря физическим страданиям осознали греховность вещей» (Spencer 1995b: 15). Богомилы проповедовали, что видимый мир создан дьяволом (ибо в мире Бога добродетель на первом месте), они отказывались заводить детей, дабы не приводить рабов на эту «землю невзгод» — так земная жизнь названа в одном из их небольших трактатов (Wakefield and Evans 1991: 457).

Влияние богомилов на катаров общепризнано [24], и вполне вероятно, что уклонение от брака и деторождения вытекало из сходного отказа жить, «опустившись до простого выживания» (Vaneigem 1998: 72), а не из «желания смерти» или же презрения к жизни. На это указывает тот факт, что антинатализм катаров не ассоциировался с позорным обозначением женщин и сексуальности, как это часто бывает с философиями, которые презирают жизнь и тело. Женщины занимали важное место в сектах. Что касается отношения катаров к сексуальности, похоже, в то время как «безупречные» воздерживались от сношений, от других членов не требовали сексуального воздержания, некоторые презирали ту важность, которую церковь приписывала целомудрию, доказывая, что это подразумевает преувеличение значимости тела. Некоторые еретики придавали мистическое значение сексуальному акту, даже относились к нему, как к таинству (Christeria), и проповедовали, что занятия сексом, а не воздержание от него, есть лучшее средство для достижения чистоты. Поэтому, как ни странно, еретиков преследовали и как чрезмерных аскетов, и как распутников.

Убеждения катаров относительно секса, очевидно, были изощренным развитием идей, появившихся благодаря встрече с восточными еретическими культами, но популярность, которой они пользовались и влияние, которое оказывали на другие ереси, может многое рассказать о современной реальности, которая стала результатом условий брака и репродукции в Средние века.

Мы знаем, что в средневековом обществе из-за ограничения доступа к земле и протекционистских запретов, которые гильдии устанавливали на вступление в цеха, как у крестьян, так и у ремесленников не было возможностей и желания иметь много детей, и конечно, сообщества крестьян и ремесленников прилагали усилия, чтобы контролировать количество родившихся. Самым распространенным способом достижения этой цели было откладывание брака, вследствие чего даже ортодоксальные христиане заключали брак в позднем возрасте (если вообще заключали), царило правило: «нет земли — нет брака» (Homans 1960: 37-39). Огромное количество молодых людей должны были сексуально воздерживаться либо пренебрегать церковным запретом на секс вне брака, и мы можем себе представить, что отказ еретиков от размножения нашел некоторый отклик в их сердцах.

Другими словами, можно предположить, что в сексуальных и репродуктивных принципах еретиков мы видим следы средневековых попыток контроля рождаемости. Это объясняет, почему во времена острого демографического кризиса и дефицита рабочей силы в конце XIV века, когда рост населения стал главной социальной заботой, ересь ассоциировалась с репродуктивным преступлением, особенно «содомия», инфантицид и аборты. Это не говорит о том, что репродуктивные доктрины еретиков имели серьезные демографические последствия, а скорее о том, что не менее двух столетий в Италии, Франции и Германии создавался политический климат, согласно которому любой вид контрацепции (в том числе «содомия», т.е. анальный секс) стал ассоциироваться с ересью. Угрозу, которую сексуальные доктрины еретиков представляли для официальной религии, следует рассматривать в контексте усилий, предпринимаемых церковью для установления контроля над браком и сексуальностью, что позволило бы ей поместить каждого — от императора, до беднейшего крестьянина — под свой контроль и навязать свои правила.

Политизация сексуальности

Как отмечает Мэри Кондрен в книге «Змея и богиня» (1989), работе, посвященной проникновению христианства в кельтскую Ирландию, попытки церкви контролировать сексуальное поведение имеют долгую историю в Европе. С давних времен (после того, как христианство стало государственной религией в IV веке) духовенство осознало, что сексуальное желание дает женщине власть над мужчиной, и целенаправленно пыталось нейтрализовать её, ассоциируя благочестие с избеганием женщин и секса. Запрет на участие женщин в богослужениях и отправлении таинств, попытка узурпировать женские животворные, магические силы через присвоение женственной одежды, и представление сексуальности как предмета стыда — все это способы, с помощью которых патриархатный привилегированный класс пытался сломить власть женщин и эротической привлекательности. В процессе этого «сексуальность была наделена новым значением … [она] стала предметом исповеди, где сокровенные подробности интимной функции тела стали предметом обсуждения» и где «различные аспекты секса расщеплялись на мысли, слова, намерения, непроизвольные побуждения, и реальные сексуальные действия, формируя науку о сексуальности» (Condren 1989: 86-87).

Лучшим источником для реконструкции сексуального канона Католической церкви стали пенитенциалии (покаянные книги) — сборники, которые, начиная с VII века, использовались как практическое руководство для исповедников. В первом томе «Истории сексуальности» Фуко подчеркивает, что такие сборники играли особую роль в превращении секса в дискурс, а также более полиморфной концепции сексуальности в XVII веке. Однако эти покаянные книги уже в Средние века были главным инструментом нового сексуального дискурса. Они показывают, что католическая церковь старалась навязать настоящий сексуальный катехизис, скрупулезно предписывающий разрешенные для соития позиции (в действительности только одна позиция была разрешена), дни, в которые можно было заниматься сексом, с кем допустимо заниматься сексом, а с кем запрещено.

Этот надзор за сексуальностью усилился в XII веке, когда Латеранские соборы в 1123 и 1139 годах начали новый крестовый поход против распространенной практики священнического брака и конкубината [25], и объявили брак таинством, от обетов которого не могла освободить никакая сила на земле. В то же время вновь были подтверждены ограничения, налагаемые покаянными книгами на сексуальный акт [26]. Затем, 40 лет спустя, на Третьем Латеранском соборе в 1179 году, Церковь усилила свои атаки на «содомию», выбрав целью одновременно гомосексуальных людей и секс, не имеющий целью зачатие (Boswell 1981: 277-86), и впервые осудила гомосексуальность («невоздержанность, противоречащая природе») (Spencer 1995a: 114).

С принятием этого репрессивного законодательства сексуальность была полностью политизирована. Тогда еще не наблюдалось той болезненной одержимости, которую Католическая Церковь проявила позднее в подходе к вопросам сексуальности. Но уже в XII веке мы видим, что Церковь не только подглядывает за своими прихожанами в спальне, но и делает сексуальность государственным делом. В данном контексте нетрадиционные сексуальные предпочтения еретиков должны рассматриваться как анти-авторитарная позиция, попытка вырвать свои тела из тисков духовенства. Ярким примером такого антиклерикального бунта был рост в XIII веке новых пантеистических сект, таких как амальрикане и «Братья и сёстры свободного духа», которые в противовес попыткам Церкви контролировать сексуальное поведение, проповедовали, что Бог есть в каждом из нас и, следовательно, мы не можем согрешить.

Женщины и ересь

Одним из наиболее важных аспектов движения еретиков является высокий статус, которым оно наделяло женщин. По словам Джоаккино Вольпе, в церкви женщины были никем, но здесь они считались равными; они обладали теми же правами, что и мужчины, и могли пользоваться всеми благами общественной жизни и мобильности (путешествовать, проповедовать), которые в Средние века больше нигде не были им доступны (Volpe 1971: 20; Koch 1983: 247). В еретических сектах, прежде всего у катаров и вальденсов, женщины имели право отправлять таинства, проповедовать, крестить и даже получить священнический сан. Сообщается, что вальденсы отделились от официальной религии, потому что их епископ отказался дать женщинам возможность проповедовать, а о катарах говорится, что они поклонялись женской фигуре, Деве-мыслительнице (Lady of Thought), которая повлияла на образ Беатриче в поэзии Данте (Taylor 1954: 100). Еретики допускали совместное проживание мужчин и женщин, даже если они не были женаты, поскольку не опасались, что это обязательно приведет к распутному поведению. В общинах еретиков женщины и мужчины часто свободно жили вместе, как братья и сестры, по примеру агапических общин ранних христиан. Также женщины формировали и собственные общины. Типичный пример — бегинки, мирянки из городского среднего класса, которые жили вместе (особенно в Германии и Фландрии), обеспечивая себя собственным трудом, вне мужского контроля и без подчинения монастырским правилам (McDonnell 1954; Neel 1989) [27].

Неудивительно, что женщины представлены в истории ереси как ни в одном другом аспекте средневековой жизни (Volpe 1971: 20). По словам Готтфрида Коха, уже в XI веке они составляли большую часть богомилов. Во Франции и Италии в XI веке это снова были женщины, которые дали жизнь еретическим движениям. В то время женщины-еретички приходили из самых бедных слоев крепостных крестьян, они составили истинно женское движение, развивавшееся в рамках различных еретических групп (Koch 1983: 246-47). Еретички также присутствуют в отчетах инквизиции; о некоторых мы узнаем, что они были сожжены, о других, что они были «замурованы» (wall in) на всю оставшуюся жизнь. Можем ли мы сказать, что значительное присутствие женщин в еретических сектах стало причиной еретической «сексуальной революции»? Или мы должны предположить, что призыв к «свободной любви» был мужской уловкой, чтобы получить от женщин сексуальное обслуживание? На эти вопросы нелегко ответить. Однако, мы знаем, что женщины действительно пытались контролировать свою репродуктивную функцию, поскольку в пенитенциалиях есть множество упоминаний об абортах и использовании женщинами противозачаточных средств. В значительной степени — в целях будущей криминализации таких практик во время охоты на ведьм — контрацептивы были причислены к «зельям бесплодия» или maleficia [«колдовским средствам»] (Noonan 1965: 155-61), и предполагалось, что их используют именно женщины. В раннем Средневековье церковь все еще смотрела на эти практики с определенным снисхождением, обусловленным признанием того, что женщины, возможно, желают ограничить количество рожденных детей по экономическим причинам. Так, в «Decretum» («Декрете»), написанном Бурхардом, епископом Вормса, около 1010 года, после ритуального вопроса:

«Сделала ли ты так, как обычно делают некоторые женщины, которые, предавшись блуду и желая умертвить плод, изгоняют его из своего чрева с помощью колдовства или трав, либо поступают так же, дабы не понести?» (перевод Э. М. Драйтовой в книге Э. Поньона «Повседневная жизнь Европы в 1000 году», изд. «Молодая Гвардия» 2009) (Noonan 1965: 160).

— объявляется что виновные должны нести епитимью в течение десяти лет (у Поньона 1 или 3 года — прим. перев.); но вместе с тем было отмечено, что «существует огромная разница между бедной женщиной, которая не в силах прокормить ребенка, и той, которая хочет скрыть последствия своего блуда» (там же).
Однако все кардинально изменилось, когда оказалось, что женский контроль за воспроизводством создает угрозу для экономической и социальной стабильности, как это было в период после демографической катастрофы, разразившейся вследствие апокалиптической эпидемии чумы, «Черной смерти», которая уничтожила более трети населения Европы между 1347 и 1352 годами (Ziegler 1969: 230).

Позже мы увидим, какую роль эта демографическая катастрофа сыграла в «трудовом кризисе» позднего Средневековья. Здесь же мы лишь заметим, что после распространения чумы в преследовании ереси стали более заметны её сексуальные аспекты, настолько гротескно искаженные, что предвосхитили более поздние представления о шабаше ведьм. К середине XIV века инквизиторские отчеты уже не довольствовались обвинениями еретиков в содомии и сексуальной распущенности. Теперь еретиков обвиняли в поклонении животным, в том числе печально известном «bacium sub cauda» (поцелуй под хвост), участии в разнузданных ритуалах, ночных полетах и детских жертвоприношениях (Russell 1972). Инквизиторы также писали о существовании секты дьяволопоклонников под названием «люцифериане» (Luciferans). В соответствии с этим процессом, который ознаменовал переход от преследования ереси к охоте на ведьм, фигура еретика все чаще становится женской, так что к началу XV века главным объектом преследований еретиков стала ведьма.

Однако это еще не был конец еретического движения. Его окончательное завершение произошло в 1533 году, вместе с попыткой анабаптистов создать Город Бога в немецком городе Мюнстер. Попытка окончилась кровавой бойней, за которой последовала волна безжалостных репрессий, затронувших борьбу пролетариата по всей Европе (Po-Chia Hsia 1988a: 51-69).

А пока ни ожесточенное преследование, ни демонизация ереси не могли предотвратить распространения еретических убеждений. Как пишет Антонино ди Стефано, отлучение, конфискация имущества, пытки, смерть на костре, крестовые походы против еретиков — ни одна из этих мер не могла подорвать «колоссальную живучесть и популярность» haeretica pravitatis (еретической греховности) (di Stefano 1950: 769). «Нет ни одной общины», писал Жак де Витри в начале XIII века, «в которой бы ересь не имела своих сторонников, защитников и верующих». Даже после крестового похода против альбигойцев в 1215 году, который уничтожил оплоты катаров, ересь (вместе с исламом) оставалась главным врагом и угрозой, с которой церкви пришлось сталкиваться. Ересь набирала рекрутов из всех слоев общества: крестьянства, низших чинов духовенства (тех, кто сочувствовал беднякам и привносил в их борьбу язык Евангелия), городского мещанства и даже младшей знати. Но народная ересь — это в первую очередь феномен низшего класса. Среда, в которой она процветала — это сельский и городской пролетариат: крестьяне, сапожники и суконщики, «к которым ересь обращалась, проповедуя равенство, разжигая в них повстанческий дух пророческими и апокалиптическими предсказаниями» (там же: 776).

Мы можем составить себе представление о популярности еретиков из процессов, которые инквизиция всё ещё вела в 1330-х годах в районе Тренто (Северная Италия), против тех, кто приютил у себя апостоликов, когда их лидер Дольчино проходил через эту область 30 лет назад (Orioli 1993: 217-37). К моменту прибытия Дольчино и его последователей многие готовы были открыть перед ними двери, предоставляя убежище. В 1304 году, возвестив приход святого царствия нищеты и любви, Дольчино создал сообщество среди гор Верчелли (Пьемонт), местные крестьяне, уже восставшие против епископа Верчелли, поддержали его (Mornese and Buratti 2000). На протяжении трех лет дольчиниане противостояли блокаде и крестовым походам, которые епископ объявил против них — и женщины в мужском облачении сражались бок о бок с мужчинами. В конце концов, они были побеждены голодом и подавляющим превосходством сил, которые мобилизовала против них Церковь (Lea 1961: 615-20; Hilton 1973: 108). В тот день, когда войска, собранные епископом Верчелли, наконец взяли верх, «более тысячи еретиков погибли в огне, в реке или от меча, самой жестокой смертью». Спутницу Дольчино, Маргариту, сожгли на медленном огне у него на глазах, потому что она отказалась отречься. Самого Дольчино провезли по многим улицам, постепенно разрывая раскаленными клещами на куски, чтобы преподать урок местному населению (Lea, 1961: 620)

Городские бунты

Не только женщины и мужчины, но также крестьяне и городские рабочие нашли в еретических движениях общий интерес. Подобная общность интересов среди людей, которые, на первый взгляд, должны были бы иметь различные проблемы и устремления, могла иметь следующие основания. Во-первых, в Средние века между городом и деревней существовала тесная связь. Многие горожане раньше были крепостными, они переехали или бежали в город в надежде на лучшую жизнь и, одновременно с обучением новому городскому ремеслу, продолжали работать на земле, в частности, во время сбора урожая. Их образ мыслей, их желания были сформированы жизнью в деревне и по-прежнему имели глубокую связь с землей. Крестьян и городских рабочих объединяло также и то обстоятельство, что они были подчинены одной и той же политической власти: поскольку к XIII веку (особенно в Северной и Центральной Италии) начался процесс слияния землевладельческого дворянства с городскими купцами-патрициями, эти два класса теперь действовали как одна властная структура. Такая ситуация способствовала формированию общих интересов и развитию солидарности. Таким образом, всякий раз когда крестьяне поднимали восстание, к ним присоединялись ремесленники и поденщики, а также городская беднота, которой становилось все больше. Пример этого — крестьянский бунт в приморской Фландрии, который начался в 1323 году и закончился в июне 1328 года после того, как король Франции при поддержке фламандской аристократии разбил повстанцев в битве при Касселе в 1327 г. Как пишет Дэвид Николас, «повстанцы могли сопротивляться в течение пяти лет, только благодаря поддержке из городов» (Nicholas 1992: 213-14). Он также добавляет, что к концу 1324 года к восстанию крестьян присоединились ремесленники Ипра и Брюгге:

«Брюгге, находившийся под контролем гильдии ткачей и валяльщиков, присоединился к бунту крестьян. Началась пропагандистская война: монахи и священники понесли в массы идею о том, что наступила новая эра, и что простой люд — ровня аристократам» (там же: 213-14).

Еще один пример альянса крестьян с городскими рабочими — восстание тюшенов, движении «разбойников», орудующих в горах Центральной Франции. В этом движении ремесленники присоединились к организации, которая была типичной для сельских жителей (Hilton 1973: 128).

Что объединяло крестьян и ремесленников, так это общее стремление к устранению классовых различий. Как писал Норман Кон, это подтверждено различными документальными свидетельствами:

«Из жалобных бедняцких поговорок: «Бедняк все время работает, весь в тревогах, трудах и слезах, никогда не веселится он от чистого сердца, в то время как богач смеется и поет…»
В мистериях говорится, что «…каждый человек должен иметь столько же имущества, сколько любой другой, но у нас нет ничего своего. Вельможи завладели всей собственностью, а беднякам оставили только страдания и невзгоды…»
Из популярных сатирических заметок с обвинениями: «Магистраты, начальники военной полиции, церковные старосты, мэры — практически все они живут грабежом. Они все наживаются на бедняках, желают обобрать их до нитки… Сильный грабит слабого…» Или снова: «Хорошие работники делают пшеничный хлеб, но не они будут есть его; все, что они получат — это кукурузные отруби; от хорошего вина им не достанется ничего, кроме осадка; а от хорошей одежды — ничего, кроме кострики [отходы трепания и чесания]. Все, что вкусно и хорошо, уходит к дворянству и духовенству…» (N. Cohn 1970: 99-100).

Эти сетования показывают, насколько глубоким было народное негодование и возмущение против неравенства, которое существовало между «важными птицами» и «мелкими пташками», между «тучным людом» и «тощим людом» — такие идиомы использовались для обозначения богатых и бедных в политическом дискурсе Флоренции XIV столетия. «Не будет благополучия в Англии, пока наше положение остается прежним», провозгласил Джон Болл, вдохновлявший народные массы на протест, который вылился в 1381 году в крестьянское восстание в Англии (там же: 199).

Как мы видим основным выражением этого стремления к более равноправному обществу было возвеличивание бедности и коммунистическое распределение благ. Но утверждение эгалитарной перспективы также нашло отражение в новом отношении к работе, наиболее очевидном в еретических сектах. С одной стороны, мы имеем стратегию «отказа от работы», которую, в частности, приняли французские вальденсы («лионские нищие») и члены некоторых монашеских орденов (францисканцы, спиритуалисты), которые, стремясь к свободе от повседневных забот, в деле выживания полагались на попрошайничество и поддержку общины. С другой стороны, мы видим новое отношение к труду, особенно ручному, которое было наиболее четко сформулировано в пропаганде общины английских лоллардов, напоминающих своим последователям: «Знать владеет прекрасными домами, на нашу же долю выпадают только труд и невзгоды, но именно мы своей работой создаем все эти блага» (там же; Christie-Murray 1976: 114-15).

Несомненно, призыв «ценить работу» — новшество в обществе где господствовало военное сословие — служил прежде всего напоминанием о произволе феодальной власти. Но он также демонстрирует возникновение новых социальных сил, которые сыграли решающую роль в низвержении феодальной системы.

Это утверждение ценности труда отражает формирование городского пролетариата, состоящего частично из подмастерьев и учеников (производящих продукцию для местного рынка под началом мастеров-ремесленников), но в основном состоящего из наемных рабочих-поденщиков, работавших на богатых купцов в отраслях, производящих товары на экспорт. К началу XIV века во Флоренции, Сиене и Фландрии в текстильной промышленности насчитывалось порядка 4000 подобных поденщиков (ткачей, валяльщиков, красильщиков). Для них жизнь в городе была еще одной формой крепостничества — на этот раз под властью купцов которые осуществляли строжайший контроль над их действиями и самые деспотичные классовые правила. Городские наемные рабочие не могли создавать никаких союзов, им запрещено было даже собираться в каком бы то ни было месте по какой бы то ни было причине; они не могли носить оружие и даже иметь при себе орудий труда; и они не могли бастовать под страхом смертной казни. (Pirenne 1956: 132). Во Флоренции они не имели никаких гражданских прав; в отличие от подмастерьев, они не принадлежали к какому-либо ремесленному цеху или гильдии, и терпели жесточайшие злоупотребления от купцов. Купцы, в дополнение к тому, что контролировали городскую власть, имели свой частный суд по вопросам трудового найма и могли безнаказанно следить за наемными рабочими, арестовывать их, пытать и казнить при малейшем подозрении в неблагонадежности (Rodolico 1971).

Именно среди этих рабочих мы находим крайние проявления социального протеста и наибольшее одобрение еретических идей (там же: 56-59). На протяжении XIV века, в частности, во Фландрии, рабочие-суконщики постоянно бунтовали против епископства, дворянства, купцов, и даже против старших ремесленных цехов. В Брюгге, когда большая часть цехов получила власть в 1348 году, рабочие-шерстянщики продолжили бунтовать и против них. В Генте в 1335 году бунт местной буржуазии был поглощен восстанием ткачей, которые пытались установить «демократию рабочих»; в её основе лежала идея изгнания из управленческого аппарата всех представителей власти, которые не зарабатывали на жизнь ручным трудом (Boissonnade 1927: 310-11). Восстание было подавлено впечатляющей коалицией (включавшей принца, дворянство, духовенство и буржуазию); ткачи попробовали еще раз в 1378 году, когда им удалось установить то, что (с некоторой натяжкой) можно назвать «диктатурой пролетариата» — первой в истории. Их целью, согласно Просперу Буассонаду, было «поднять подмастерьев против мастеров, наемных рабочих против крупных предпринимателей, крестьян против помещиков и духовенства. Упоминалось, что они задумали истребить весь буржуазный класс, за исключением детей до 6 лет, и благородных тоже» (там же, 311). Они были разгромлены только в битве в открытом поле, при Розебеке в 1382 году, в которой были убиты 26 000 повстанцев (там же).

События в Брюгге и Генте не были единичными случаями. В Германии и Италии ремесленники и рабочие поднимали бунты при каждом удобном случае, заставляя местную буржуазию жить в постоянном страхе. Во Флоренции рабочие захватили власть в 1378 году, во главе с чомпи, рабочими-поденщиками флорентийской текстильной промышленности [28]. Они тоже установили власть рабочих, но продержались лишь несколько месяцев и были полностью разгромлены к 1382 году (Rodolico 1971). Рабочие Льежа, в Нижних землях, преуспели больше. В 1384 году дворянство и богачи («великие», как их называли), будучи не в силах продолжать противостояние, которое длилось более века, капитулировали. С тех пор «ремесленные цеха полностью подчинили город», став во главе муниципальной власти (Pirenne 1937: 201). Ремесленники также поддерживали крестьян во время борьбы, которая продолжалась с 1323 по 1328 годы в приморской Фландрии. Пиренн описал это восстание как «подлинную попытку социальной революции» (там же: 195). Здесь (согласно современнику тех событий, фламандцу, чья лояльность очевидна) «чума мятежей настолько распространилась, что люди почувствовали отвращение к жизни» (там же: 196). Так, с 1320 по 1332 годы, «добрые люди» в Ипре умоляли короля не позволять разрушить внутренние бастионы города, в пределах которых они жили, так как эти бастионы защищают их от «простолюдинов» (там же, 202-03).

Черная смерть и кризис рабочей силы

Поворотным пунктом в ходе средневековой борьбы стала эпидемия Черной смерти, истребившая в среднем 30-40% европейского населения (Ziegler 1969: 230). Эпидемия пришла вслед за Великим голодом 1315-1322 гг, который ослабил сопротивляемость болезни (Jordan 1996), этот беспрецедентный демографический коллапс глубоко изменил социальную и политическую жизнь Европы, практически открыв новую эру. Социальные иерархии перевернулись с ног на голову вследствие уравнивающего эффекта массовой заболеваемости. Близкое знакомство со смертью также подрывало социальную дисциплину. Столкнувшись с возможностью внезапной смерти, люди больше не заботились о работе и соблюдении общественных или сексуальных норм, но старались взять от жизни как можно больше, пировать так долго, насколько хватит сил, не задумываясь о будущем.

Однако самым важным последствием чумы стало углубление кризиса рабочей силы, порожденного классовым конфликтом; массовое вымирание создало экстремальный дефицит рабочей силы, критически повысив стоимость труда, и ужесточило народную решимость разорвать путы феодального правления.

Как отмечает Кристофер Дайер, вызванный эпидемией дефицит рабочей силы привел к выгодному для низших классов перераспределению власти. Когда было недостаточно земли, крестьян можно было контролировать угрозами изгнания. Но после массового вымирания населения земли стало в избытке, и угрозы феодалов больше не имели силы, крестьяне теперь могли свободно передвигаться и искать новые земли для возделывания (Dyer 1968: 26). Таким образом, в то время как посевы гнили, а домашний скот блуждал по полям, крестьяне и ремесленники внезапно стали хозяевами положения. Симптомом такого развития событий было увеличение числа забастовок арендаторов, подкрепленное угрозами массового исхода в поля или в города. Манориальные ведомости лаконично сообщают, что крестьяне «отказались платить» (negant solvere). Они также заявили, что «не собираются больше платить пошлины» (negant consuetudines) и игнорировали приказы сеньоров ремонтировать их дома, чистить канавы или ловить сбежавших крепостных (там же: 24).

К концу XIV века отказ от обслуживания и уплаты ренты стал коллективным феноменом. Целые деревни организовывались, чтобы сообща перестать платить штрафы, налоги, сборы и больше не признавать замену труда на денежные выплаты и предписания поместных судов, которые были главными орудиями феодальной власти. В данном контексте величина ренты и отказ от обслуживания гораздо менее важны, чем тот факт, что классовые отношения, на которых базировался феодальный порядок, оказались подорваны. Вот как писатель начала XVI века, слова которого отражают мнение дворянства, подытожил ситуацию:

«Крестьяне слишком богаты… и не знают, что означает повиновение; они ни во что не ставят закон, они желают, чтобы не было знати… и они хотели бы сами решать, какую ренту мы должны получать с наших собственных земель» (там же: 33).

Реакцией на увеличение стоимости труда и коллапс феодальной ренты стали многочисленные попытки усилить эксплуатацию либо за счет восстановления отработок либо, в некоторых случаях, за счет возрождения рабства. Во Флоренции импорт рабов был санкционирован в 1366 году. [29] Но такие меры лишь обострили классовый конфликт. В Англии дворяне попытались сдержать рост стоимости труда посредством принятия трудового закона, который ограничивал максимальный размер заработной платы, что спровоцировало крестьянское восстание 1381 года. Оно распространялось от региона к региону и завершилось маршем тысяч крестьян из Кента в Лондон, чтобы «потолковать с королем» (Hilton 1973; Dobson 1983). По Франции также пронесся «революционный вихрь» между 1379 и 1382 годами (Boissonnade 1927: 314). Пролетарские мятежи разразились в Безье, где были повешены сорок ткачей и сапожников. В Монпелье бунтующие рабочие провозглашали: «К Рождеству мы будем продавать христианскую плоть по шесть денье за фунт. Мятежи вспыхнули в Каркассоне, Орлеане, Амьене, Турне, Руане и, наконец, в Париже, где в 1413 году установилась власть «демократии рабочих»[30]. В Италии самым важным восстанием было восстание чомпи. Оно началось в июле 1378, когда суконщики во Флоренции временно вынудили буржуазию предоставить им место в правительстве и объявить мораторий на все задолженности, возложенные на наемных работников; затем они установили порядок, который можно назвать диктатурой пролетариата («Божьих людей»), однако очень скоро восстание было подавлено совместными силами дворянства и буржуазии (Rodolico 1971).

«Сейчас самое время» — фраза, которая повторяется в письмах Джона Болла — хорошо иллюстрирует дух европейского пролетариата в конце XIV века, время, когда колесо фортуны начинает появляться на стенах таверн и мастерских Флоренции, символизируя надвигающуюся перемену судьбы.

В ходе этого процесса расширились политический горизонт и организационные аспекты крестьянской и ремесленнической борьбы. Целые регионы восставали, формируя органы самоуправления и собирая войска. Иногда крестьяне, собравшись в банды, нападали на замки лордов и уничтожали архивы, в которых хранились письменные свидетельства их подневольного положения. К XV веку противостояние между крестьянами и знатью переросло в настоящие войны, такие как Война де лос Ременсас в Испании, которая длилась с 1462 года по 1486. [31] В Германии цикл «крестьянских войн» начался в 1476 с заговора, которым руководил Ганс Дударь. Заговор перерос в четыре кровавых восстания между 1493 и 1517 годами, возглавляемых Bundschuch («Крестьянским союзом»), и увенчался полноценной войной, которая продолжалась с 1522 до 1525 года, распространившись на четыре страны (Engels 1977; Blickle 1977).

Во всех этих случаях мятежники не выдвигали требований каких-то ограничений власти феодалов, не торговались за улучшение своих жизненных условий. Их целью было положить конец власти сеньоров. Как заявили английские крестьяне во время Крестьянского восстания 1381 года, «старый закон должен быть упразднен». Действительно, к началу XV века крепостничество, или вилланство, в Англии по крайней мере, почти полностью исчезло, хотя восстание было в политическом и военном смысле подавлено, а его лидеры жестоко казнены.

То, что последовало дальше описывается, как «золотой век европейского пролетариата» (Marx 1909,Vol. I; Braudel 1967: 128ff.), что очень далеко от канонического представления о XV веке, которое было увековечено в иконографии, как мир, несущий проклятие пляски смерти и memento mori (лат. «помни о смерти»).

Торольд Роджерс нарисовал утопический образ этого периода в своем знаменитом исследовании заработной платы и жизненных условий средневековой Англии. «Никогда, — писал Роджерс, — зарплаты [в Англии] не были так высоки, а еда так дешева» (Rogers 1894: 326ff). Рабочим иногда платили за каждый календарный день, хотя по воскресеньям и главным праздникам они не работали. Также наниматели кормили их и оплачивали каждую милю дороги до работы. Кроме того рабочие требовали чтобы им платили деньгами и хотели работать только пять дней в неделю.

Как мы увидим далее, есть причины относиться скептически к размерам этого рога изобилия. Однако для широких групп западноевропейского крестьянства и городских рабочих XV век был периодом беспрецедентного могущества. Не только дефицит рабочей силы позволил им поднять головы, но и зрелище работодателей, конкурирующих за их услуги укрепило их чувство собственного достоинства, стерев века деградации и раболепия. «Скандальность» требуемой рабочими высокой зарплаты в глазах нанимателей была только дополнением к их новоприобретенному высокомерию: их отказу работать или продолжать работать после удовлетворения своих нужд (что теперь они могли сделать гораздо быстрее благодаря высокой заработной плате); их упорной решимости наниматься для выполнения конкретных работ, вместо устройства на длительные периоды времени; их требованию других льгот, помимо основной зарплаты; и их кичливой одежды, которая, согласно критически настроенным современникам, сделала их неотличимыми от господ. «Слуги теперь господа, а господа — слуги, —сетовал Джон Гауэр в «Зерцале человеческом» (1378). — Крестьянин позволяет себе подражать образу жизни свободного человека и примерять его обличье» (Hatcher 1994: 17).

Условия безземельных также улучшились после эпидемии (Hatcher 1994), и не только в Англии. В 1348 году каноники Нормандии жаловались, что не могут никого найти для возделывания своих земель, ибо один работник запрашивал за работу столько, сколько в начале века платили шестерым. В Италии, Франции и Германии зарплаты удваивались и утраивались (Boissonnade 1927: 316-20). На землях у Рейна и Дуная дневная зарплата сельскохозяйственных рабочих стала эквивалентна цене свиньи или овцы, и эти тарифы распространялись также и на женщин, поскольку разница между заработками мужчин и женщин радикально сократилась после эпидемии Черной смерти.

Для европейского пролетариата это означало не только достижение уровня жизни, не имеющего аналогий до XIX века, но и конец крепостничества. К концу XIV столетия прикрепление к земле практически исчезло (Marx 1909, Vol. I: 788). Везде крепостных заменили свободные фермеры — копигольдеры и лизгольдеры — которые соглашались работать только за солидное вознаграждение.

Сексуальная политика, возвышение государств и контрреволюция

Несмотря на все это к концу XV века контрреволюция шла полным ходом на всех уровнях политической и общественной жизни. Во-первых, власти старались нейтрализовать самых молодых и строптивых мужчин-рабочих посредством порочной сексуальной политики, которая предоставила им доступ к свободному сексу, и превратила классовый антагонизм в борьбу против женщин-пролетариев. Как указывает Жак Розью в своей «Проституции в Средневековье» (1988), во Франции муниципальные власти практически декриминализировали изнасилования в случае, если жертвами были женщины из низших классов. В Венеции XIV века изнасилование незамужней женщины-работницы редко влекло за собой что-то серьезнее выговора, даже в тех многочисленных случаях, когда имело место групповое нападение (Ruggiero 1989: 91-108). То же самое было характерно и для многих французских городов. Здесь групповые изнасилования женщин-пролетариев стали обычной практикой, к которой преступники прибегали по ночам открыто и без утайки: группами от двух до пятнадцати человек они врывались в дома своих жертв, или тащили их по улицам, даже не пытаясь скрыться или замаскироваться. В этих «забавах» участвовали молодые подмастерья, домашние слуги или поиздержавшиеся сыновья зажиточных семейств, а жертвами становились бедные девушки, работавшие служанками или прачками, те о ком прошла слава, что ими «овладели» их хозяева (Rossiaud 1988: 22). В среднем половина молодых мужчин в городе хотя бы раз участвовали в этих нападениях, которые Розью описывает как форму классового протеста: способ мужчин-пролетариев — которые были вынуждены откладывать женитьбу годами из-за своего экономического положения — взять «свое» и поквитаться с богачами. Но результат был разрушительным для всех трудящихся, поскольку покрываемые правительством изнасилования бедных женщин подрывали классовую солидарность, достигнутую в ходе антифеодальной борьбы. Не удивительно, что верхи считали беспорядки, вызванные такой политикой (уличные драки, молодежь, рыщущая по ночным улицам в поисках приключений и нарушающая общественное спокойствие) приемлемой ценой за уменьшение социального напряжения, поскольку они были охвачены страхом городских восстаний и верой в то, что если бедные одержат верх, то они заберут их жен и сделают их общими (там же: 13).

Женщины-пролетарии, легко становившиеся жертвами как господ, так и слуг, платили неизмеримую цену. Однажды подвергнутым изнасилованию было непросто восстановить свой статус в обществе. Их репутация была разрушена, и им приходилось покидать город или заниматься проституцией (там же, Ruggiero 1985: 99). Но страдали не только они. Легализация изнасилований создавала атмосферу глубокой мизогинии, которая ухудшала положение всех женщин, независимо от класса. Она также делала общество нечувствительным к насильственным преступлениями против женщин, подготавливая почву для охоты на ведьм, которая началась в тот же период. В конце XIV века состоялись первые процессы над ведьмами, и тогда же, в первый раз инквизиция задокументировала существование женской ереси и секты дьяволопоклонниц.

Другим аспектом этой сеющей распри сексуальной политики, с помощью которой князья и городские власти старались нейтрализовать протест рабочих, являлась институционализация проституции путем открытия городских борделей, вскоре распространившихся по всей Европе. Благодаря новому режиму высокой зарплаты, управляемая государством проституция рассматривалась как полезное средство для усмирения пролетарской молодежи, которая в «la Grand Maison» [Большой дом] — так во Франции называли государственные бордели — могла наслаждаться привилегиями, ранее доступными только старшим мужчинам (Rossiaud 1988). Городские бордели также считались лекарством против гомосексуальности (Otis 1985), которая кое-где в Европе (например в Падуе и Флоренции) широко и открыто практиковалась, но после эпидемии Черной смерти стала нежелательной как причина депопуляции. [32]

Таким образом между 1350 и 1450 годами управляемые государством и финансируемые из налогов публичные дома были открыты в каждом городе и в каждой деревне в Италии и Франции, в количестве намного превосходящем аналогичные показатели в XIX веке. В одном только Амьене было 53 публичных дома в 1453 году. Кроме того, все ограничения и санкции против проституции были отменены. Теперь проститутки могли искать себе клиентов в любой части города, даже перед церковью во время мессы. они больше не были ограничены каким-либо дресс-кодом или ношением особых знаков, поскольку проституция официально признавалась государственной службой (там же: 9-10).

Даже церковь признала проституцию легитимной деятельностью. Управляемые государством бордели считались противоядием от разнузданных сексуальных практик еретических сект и средством против содомии, так же как и способом сохранения семьи.

Оглядываясь назад трудно сказать, насколько разыгрывание «сексуальной карты» помогло государству дисциплинировать и разделить средневековый пролетариат. Очевидно, однако, что этот сексуальный «новый курс» был частью более обширного процесса, который в ответ на обострение социального конфликта привел к централизации государства как единственного агента, способного противостоять расширению борьбы и защитить классовые отношения.

В ходе этого процесса, как мы увидим дальше из этой работы, государство стало главным менеджером классовых отношений и контролером воспроизводства рабочей силы — эту функцию оно продолжает выполнять и по сей день. В этой роли государственные деятели во многих странах ввели законы, лимитирующие стоимость труда (с помощью ограничения максимальной заработной платы), запрещали бродяжничество (оно и сейчас сурово наказывается) (Geremek 1985: 61ff), и поощряли трудящихся к воспроизводству.

В итоге развитие классового конфликта привело к образованию нового союза между буржуазией и аристократией, без которого восстание пролетариата не могло быть побеждено. В действительности трудно признать часто встречающиеся утверждения историков, будто эта борьба не имела шансов на успех из-за ограниченности политического горизонта участников и «сумбурного характера их требований». На самом деле, цели крестьян и ремесленников были предельно ясны. Они требовали, чтобы каждый «имел столько же, сколько и другие» (Pirenne 1937: 202) и чтобы достичь этой цели объединились с теми, «кому нечего было терять», действовали согласованно во многих регионах, не боялись противостоять хорошо обученным войскам аристократии, несмотря на отсутствие военных навыков.

Если они и потерпели поражение, то лишь потому, что все силы феодальной власти — аристократия, церковь и буржуазия — противодействовали им, объединившись, несмотря на свои традиционные распри, из страха перед восстанием пролетариата. В реальности навязанный нам образ буржуазии, которая постоянно борется с аристократией и несет на своих знаменах призыв к равенству и демократии — это иллюзия. К концу Средневековья, куда бы мы ни посмотрели, от Тосканы до Англии и Исторических Нидерландов, мы увидим буржуазию, объединившуюся с аристократией для подавления низших классов [33], поскольку крестьян, простых городских ткачей и сапожников буржуазия признавала врагом гораздо более опасным, чем аристократию — настолько опасным, что готова была пожертвовать даже своей заветной политической автономией. Таким образом, именно городская буржуазия после двух столетий борьбы за полный суверенитет в рамках своей общины восстановила власть знати, добровольно подчинившись Государю, что стало первым шагом на пути к абсолютистскому государству.

Примечания:

[1] Лучшим примером сообщества беглых рабов являются багауды, захватившие Галлию около 300 года н. э. (Dockes 1982: 87). Их историю стоит помнить. Это были свободные крестьяне и рабы, доведенные до крайности нуждой из-за склок между претендентами на римский императорский трон, которые сбивались в бродячие группы, экипированные сельскохозяйственными орудиями и украденными лошадьми (отсюда их название «банды боевиков») (Randers-Pehrson 1983: 26). К ним присоединялись городские жители и вместе они формировали самоуправляемые сообщества, в которых чеканили монеты с надписью «надежда», выбирали лидеров и вершили правосудие. Побежденные в открытом бою Максимилианом, соратником императора Диоклетиана, они обратились к партизанской войне, чтобы возродиться вновь в полной силе в V веке, когда они стали целью многократных военных сражений. В 407 году н. э. они сыграли главную роль в «свирепых бунтах». Император Константин победил их в битве в Арморике (Бретань) (там же: с. 124). Здесь «восставшие рабы и крестьяне создали автономную государственную структуру, изгнав римских чиновников, экспроприировав собственность землевладельцев, обратив рабовладельцев в рабство и организовав судебную систему и армию» (Dockes 1982: 87). Несмотря на многочисленные попытки подавить их, багауды никогда не были полностью повержены. Римские императоры вынуждены были привлечь племена варварских захватчиков, чтобы усмирить их. Константин призвал вестготов из Испании и даровал им большие территории в Галлии, надеясь, что они возьмут багаудов под контроль. Даже гунны были привлечены к преследованию багаудов. (Renders-Pehrson 1983: 189). Но мы вновь обнаружим багаудов, сражающихся вместе с вестготами и аланами против наступающего Атиллы.

[2] Эргастула — помещение для содержания рабов в древнеримском поместье. Это были «подземные тюрьмы», в которых рабы спали в оковах, окна в них были так высоко (по описаниям землевладельцев того времени), что рабы не могли дотянуться до них (Dockes 1982: 69). Они «были найдены почти везде» в регионах, завоеванных Римской империей, «где количество рабов превосходило количество свободных людей» (там же: с. 208). Название «эргастула» все еще используется в словаре итальянского криминального права, и означает «пожизненное заключение».

[3] Вот что пишет Маркс в III томе Капитала, сравнивая крепостную экономику с рабовладельческой и капиталистической: «В какой мере работник (self-sustainingserf) может получить здесь избыток над необходимыми средствами своего существования, то есть избыток сверх того, что при капиталистическом способе производства мы назвали бы заработной платой, это зависит при прочих равных условиях от того отношения, в котором его рабочее время делится на рабочее время для него самого и барщинное рабочее время для земельного собственника… При таких условиях прибавочный труд для номинального земельного собственника можно выжать из них только внеэкономическим принуждением, какую бы форму ни принимало последнее» (цит. по Маркс К. Капитал : Критика политической экономии. Т. 3. Кн. 3: Процесс капиталистического производства, взятый в целом — 1970.С 859-860 — прим. перев.)

[4] Относительно дискуссий о значении общинных земель и общественных прав см. Джоан Терск (Joan Thirsk) (1964), Джин Биррелл (Jean Birrell) (1987), и Дж. М. Нисон (J.M. Neeson) (1993). Экологическое и эко-феминистское движения придали общественным землям новое политическое значение. Об эко-феминистском взгляде на значение общинных земель для экономики и жизни женщин см. Вандану Шиву (VandanaShiva) (1989).

[5] Касательно дискуссий о социальной стратификации среди европейского крестьянства см. у Р. Хилтон (R. Hilton) (1985: 116-17, 141-51) и Дж. З. Титоу (J.Z. Titow) (1969: 56-59). Особое значение имеет различие между личной свободой и свободным владением землей. Первое означает, что крестьянин не является крепостным, хотя он/она все еще могут быть обязаны работать на барщине. Последнее значит, что крестьянин владеет землей, которая не обременена барщинными обязательствами. На практике оба состояния зачастую совпадали, однако ситуация начала меняться после коммутации, когда свободные крестьяне для того, чтобы расширить свои владения начали приобретать землю, отягощенную барщинными обязательствами. Таким образом, «мы обнаруживаем лично свободных крестьян (liberi), владеющих помещичьей землей, и мы находим крепостных (vilani, nativi), владеющих свободной землей, хотя оба явления редки и оба вызывали недовольство» (Titow 1969: 56-57).

[6] Исследование завещаний XV века из Кибворта (Kibworth), в Англии, проведенное Барбарой Ханаволт (BarbaraHanawalt) показывает, что «мужчины оставляли наследство своим взрослым сыновьям в 41% случаев, в то время как жены и жены с сыновьями получали наследство мужей в 29 % случаев» (Hanawalt 1986b: 155).

[7]. Ханаволт рассматривает средневековые брачные отношения крестьян как «партнерство». «Операции с землей в манориальном праве показывают устойчивую практику совместной ответственности и совместного принятия решений… Мужья и жены упоминаются в операциях покупки и аренды земли как для себя, так и для их детей» (Hanawalt 1986b: 16). О вкладе женщин в сельскохозяйственный труд и их контроль над излишками продукции см. также Шахар (Shahar) (1983: 239-42). О дополнительном вкладе женщин в домашнее хозяйство см. Б. Ханаволт (B. Hanawalt) (1986b:12) В Англии «незаконный сбор колосьев был самым распространенным способом для женщин добыть дополнительное питание для своей семьи» (там же).

[8] Это ограничивало во всех остальных отношениях великолепные исследования о женщинах средневековья, проделанные в последние годы новым поколением феминистских историков. Понятно, что трудность в представлении целостной картины, чьи эмпирические контуры по прежнему воссоздаются, приводит к предпочтению описательного анализа, сосредоточив внимание, на основных категориях социальной жизни женщин: «мать», «работница», «женщины в деревнях», «женщины в городах», которые зачастую рассматриваются отдельно от экономических изменений и социальной борьбы.

[9] Как пишет Дж. З. Титов об английских крепостных крестьянах: «Нетрудно понять, почему аспект крепостной зависимости будет отброшен в тень проблемами трудовой повинности в головах крестьян… Бесправие, вытекающее из несвободного положения, выливается в действие только изредка… Другое дело с трудовой повинностью, особенно недельными отработками, которые обязывали крестьянина работать на лорда по много дней каждую неделю, вдобавок к исполнению других мелких поручений». (Titow 1969: 59)

[10] «Возьмите пару первых страниц из ведомости Эбботс-Лэнгли: людей штрафовали за то, что они не являлись на сбор урожая, или являлись в недостаточном количестве; за то что приходили поздно, а когда приходили, работали плохо или отлынивали. Иногда не один, а целая группа не являлась, и урожай лорда оставался не сложенным в амбар. Другие, даже если приходили, вели себя отвратительно» (Benneth 1967:112).

[11] Различие между маленьким городом (town) и большим (city) не всегда ясно. Для наших целей, большой город — это населенный пункт с королевской хартией, с епархией и рынком, в то время как городок — населенный пункт (обычно меньший по размерам) с постоянным рынком.

[12] Ниже приводится статистика, показывающая деревенскую нищету в Пикардии XIII века: нищие и бедняки — 13%, владельцы малых участков земли, настолько экономически неустойчивых, что неурожай представляет серьезную угрозу для выживания — 33%, крестьяне с большим количеством земли, но без рабочего скота — 36%, состоятельные фермеры — 19% (Geremek 1994: 57). В Англии в 1280 году крестьяне, владевшие менее чем тремя акрами земли, что недостаточно для того, чтобы прокормить семью, составляли 46% крестьянства (там же).

[13] Песня прядильщицы шелка дает наглядную картину бедности, в которой неквалифицированные работницы жили в городах: «Непрестанно прядущие шелковое полотно / Мы никогда не оденемся лучше/ Но были и будем нагими и бедными, / И страдающими от голода и жажды» (Geremeck 1994:65). Во Французских муниципальных архивах прядильщицы и другие наемные работницы объединялись с проститутками, возможно потому, что жили одни, не имея семейного тыла. В городах женщины страдали не только от бедности, но и от потери родни, которая делала их уязвимыми для насилия (Hughes 1975: 21; Geremek 1994: 65-66; Otis 1985: 18-20; Hilton 1985: 212-13).

[14] Анализ положения женщин в средневековых гильдиях можно найти у Мэриэнн Ковалески и Джудит М. Беннет (1989), Дэвида Херлихи (1995) и Уильямса и Эколса (2000).

[15] (Russell 1972: 136; Lea 1961: 126-27). Крестовые походы пастушков были спровоцированы событиями на Востоке, когда мусульмане в 1249 году в Египте взяли в плен короля Франции Луи IX (Hilton 1973: 100-102). «Скромные и простые» люди организовали движение, чтобы освободить короля, но вскоре оно обрело антиклерикальный характер. Пастушки снова появились на юге Франции весной и летом 1320 года, все еще «под непосредственным влиянием атмосферы крестового похода… [У них] не было шансов выступить крестовым походом на восток; вместо этого они расходовали силы нападая на еврейские общины юго-западной Франции, Наварры и Арагона, зачастую при попустительстве местных консульств, прежде чем были уничтожены или разогнаны королевскими чиновниками» (Barber 1992: 135-36).

[16] Крестовый поход против альбигойцев (катары из города Альби в южной Франции) был первой крупномасштабной атакой на еретиков, и первым крестовым походом против европейцев. Папа Иннокентий III развернул его в регионах Тулузы и Монпелье в 1209 году. В результате преследования еретиков резко усилились. В 1215 году, по случаю четвертого Латеранского собора, Иннокентий III вписал в каноны собора ряд мер, приговаривая еретиков к изгнанию, конфискации имущества и исключению из гражданской жизни. Позже, в 1224 году император Фредерик II присоединился к преследованиям, издав указ «Cum ad conservandum», который определил ересь как «laesae majestatis» (лат. «оскорбление величества»), которое будет наказываться сожжением. В 1229 году Совет Тулузы постановил, что еретики должны быть выявлены и наказаны. Выявленных еретиков и их защитников сжигали на столбах. Дом, где был обнаружен еретик, должен был быть разрушен, а земля на которой он стоял конфискована. Раскаявшихся в ереси следовало осудить, упорствующих же предать мученической смерти через сожжение. В 1231-1233 годах Григорий IX учредил специальный трибунал, предназначенный специально для уничтожения ереси — инквизицию. В 1252 году Папа Иннокентий IV, с единодушного одобрения главных теологов того времени, санкционировал применение пыток в отношении еретиков. (Vauchez 1990: 163,164, 165).

[17] Андре Воше приписывает «успех» инквизиции её методам. Арест подозреваемых готовился в обстановке предельной секретности. Сначала, преследования осуществлялись путем рейдов против еретических собраний, организованных в сотрудничестве с властями. Позже, когда вальденсы и катары были вынуждены уйти в подполье, подозреваемых вызывали на трибунал безо всяких объяснений.

Такой же секретностью характеризовался следственный процесс. Подсудимым не сообщали в чем их обвиняют, и доносчикам разрешалось сохранять анонимность. Подозреваемых отпускали, если они доносили на сообщников и обещали молчать о своих признаниях. Таким образом, арестованные никогда не знали кто на них донес (Vauchez 1990: 167-68). Итало Мереу обращает внимание на то, что работа римской инквизиции оставила глубокие шрамы в истории европейской культуры, создав атмосферу нетерпимости, всеобщей подозрительности, которая продолжает искажать правовую систему и сегодня. Наследие инквизиции — это культура подозрительности, которая опирается на анонимные доносы и превентивные аресты, и обходится с подозреваемыми так, будто их вина уже доказана (Mereu 1979).

[18] Вспомним о различиях между еретическими убеждениями на которые указывал Ф. Энгельс: крестьяне и ремесленники стояли в оппозиции к феодальным властям, а горожане в первую очередь протестовали против духовенства (Engels 1977: 43).

[19] Политизация бедности наряду с появлением денежной экономики внесли решающие изменения в отношение церкви к бедным. До XIII века церковь превозносила бедность как состояние святости и занималась раздачей милостыни, стараясь убедить крестьян принять свое положение и не завидовать богатым. На воскресных проповедях священники были щедры на россказни о бедном Лазаре, который сидя на небесах рядом с Иисусом смотрел как его богатый, но скупой сосед корчится в адском пламени. Возвеличивание «sancta paupertas» (лат. «святой бедности») служило тому, чтобы внушить богатым необходимость благотворительности как средства спасения души. Эта тактика обеспечила церковь существенными пожертвованиями земли, домов, денег, якобы для раздачи нуждающимся; что дало возможность церкви стать одним из самых богатых учреждений в Европе Но когда количество бедняков значительно возросло, а еретики стали обличать жадность и продажность церкви, духовенство отбросило свои проповеди о бедности и ввело множество «distinguo» (итал. «изменений»). Начиная с XIII века, она утвердждала, что только добровольная бедность — заслуга перед Богом, знак смирения и презрения к материальным благам; на практике это означало, что помогать теперь будут только «бедным, которые заслужили», то есть обнищавшей знати, а не тем, кто попрошайничает на улице или под городскими воротами. На последних все чаще смотрели с подозрением, как на лентяев или мошенников.

[20] Вальденсы много спорили о том какой путь является правильным. Споры разрешились в 1218 году на собрании в Бергамо, где произошел крупный раскол между двумя главными ветвями движения. Французские вальденсы («лионские нищие») избрали жизнь за счет милостыни, ломбардцы же решили жить своим трудом и стали создавать рабочие коллективы или кооперативы (congregationes laborantium, лат. «трудовые сообщества») (di Stefano 1950: 775). Ломбардские вальденсы продолжали владеть частной собственностью — домами и другими видами имущества — и признавали брак и семью. (Litde 1978: 125).

[21] Holmes 1975: 202; N. Cohn 1970: 215-17; Hilton 1973: 124. По описанию Энгельса, движение таборитов было революционным, демократическим крылом гуситского национального освободительного движения против немецкой знати в Богемии. О них Энгельс пишет только, что «табориты отражали в своих требованиях стремление крестьянских масс и городских низов к ликвидации всего феодального строя» (Engels 1977: 44n). Более подробно их выдающуюся историю рассказал Генри Чарльз Ли в «Истории Средневековой Инквизиции» (Lea 1961: 523-40), в ней мы читаем о крестьянах и бедняках, которые не желали знати или господ в своем обществе и имели республиканские наклонности. Их прозвали таборитами, потому что в 1419 году, когда гуситы в Праге впервые были атакованы, они двинулись к горе Табор. Там они основали новый город, который стал центром как сопротивления немецкой знати, так и коммунистическим экспериментом. История гласит, что по прибытию из Праги они поставили большие открытые сундуки, в которые каждый положил свои пожитки, так все вещи стали общими. По-видимому, это коллективное соглашение просуществовало недолго, но его дух сохранился. (Demetz 1997:152-157).

Табориты отличались от более умеренных каликстинцев тем, что включали в число своих целей независимость Богемии и сохранение имущества, которое они конфисковали (Lea 1961: 530). Однако они сходились в четырех пунктах веры, которые объединяли их с гуситским движением перед лицом внешнего врага:

1. Бесплатное проповедование слова Божьего;
2. Причастие [с вином и хлебом];
3. Избавление духовенства от бренного имущества и возвращение к евангельской жизни Христа и апостолов;
4. Наказание за преступления против божественного закона без исключений, невзирая на лица и состояния.

Единство было крайне необходимо. Чтобы подавить восстание гуситов, церковь в 1421 году послала против таборитов и каликстинцев 150-тысячную армию. Ли пишет, что «пять раз за 1421 год крестоносцы вторгались в Богемию, и пять раз они были обращены вспять». Два года спустя на сиенском соборе церковь решила, что раз богемских еретиков не победить военной силой, их нужно изолировать и взять измором. Но это тоже не удалось, и идеи гуситов продолжали распространяться по Германии, Венгрии и славянским территориям к югу. Еще одна армия в 100 тысяч человек в 1431 году была послана на них, но снова безрезультатно. На этот раз крестоносцы бежали с поля битвы еще до ее начала, «едва заслышав боевой гимн ужасающих гуситских войск» (там же ).

В конце концов, таборитов уничтожили переговоры между церковью и умеренным крылом гуситов. Церковные дипломаты искусно усугубили раскол между каликстинцами и таборитами. Таким образом, когда был объявлен следующий крестовый поход против гуситов, каликстинцы присоединились к католикам за оплату Ватикана, и уничтожали своих братьев в Битве у Липана 30 мая 1434 года. В этот день более 13 тысяч таборитов пали в бою.

Женщины принимали активное участие в движении таборитов, как и во всех еретических движениях. Многие сражались в битве за Прагу в 1420 году, когда 1500 таборитских женщин вырыли длинную траншею, и защищали ее, вооружившись камнями и вилами. (Demetz 1997).

[22]Эти слова — «самый волнующий призыв к социальному равенству в истории английского языка», по словам историка Р. Б. Добсона — были приписаны Джону Боллу, чтобы обвинить его и выставить дураком, его современником, французским летописцем Жаном Фруассаром, непреклонным противником английского крестьянского восстания. Первым предложением проповеди Джона Болла было (в переводе XVI века лорда Бернерса): «Ах, люди добрые, дела идут не очень хорошо в Англии, и не будут, пока все не станет общим, и не будет ни крепостных, ни господ, но мы объединимся, и лорды будут не большими господами, чем мы» (Dobson 1983: 371).

[23] В 1210 году церковь назвала требование отмены смертной казни еретическим «заблуждением», которое приписала вальденсам и катарам. Убеждение в том, что все противники церкви были также противниками смертной казни было настолько сильным, что каждый еретик, желающий примириться с церковью, должен был подтвердить, что «светская власть не совершает смертного греха осуществляя кровавое правосудие, при условии что наказывает справедливо, а не из ненависти, и благоразумно, а не поспешно» (Mergivern 1997: 101). Как утверждает Джеймс Мергиверн, еретическое движение заняло высокую моральную позицию по этому вопросу, чем по иронии судьбы «заставило приверженцев традиционной религии защищать весьма сомнительную практику» (там же: 103).

[24] Среди доказательств, подтверждающих влияние богомилов на катаров есть две работы, которые «катары Западной Европы переняли у богомилов». Это «Видение Исайи» и «Тайная вечеря», цитируемые Уэйкфилдом и Эвансом в обзоре литературы катаров (1969: 447-465).

Богомилы были для восточной церкви тем же, чем катары были для западной. Помимо их манихейства и анти-натализма, византийские власти были встревожены «радикальным анархизмом» богомилов, их гражданским неповиновением и классовой ненавистью. Как писал пресвитер Козьма в своих проповедях против них: «Они же учат своих не повиноваться властям своим, осуждая богатых, царя ненавидят, поносят старейшин, укоряют бояр, работающих на царя считают презренными и всякому рабу не велят работать на господина своего». Ересь имела огромное и длительное влияние на крестьянство Балкан. «Богомилы проповедовали на языке народа, и люди понимали их послание… их свободная организация, их заманчиво простое решение проблемы существования зла, и их приверженность социальному протесту сделали движение практически неистребимым» (Browning 1975: 164-166). Влияние богомилов на ересь прослеживается в использовании до XIII века слова «содомия», для обозначения сначала ереси, а потом гомосексуальности (Bullough 1976a: 76ff.).

[25] Запрет, который католическая церковь накладывала на брак и сожительство священников, был в большей степени обоснован желанием защитить церковную собственность, которая в противном случае подвергалась бы разделам, и страхом, что жены священников будут неоправданно вмешиваться в церковные дела, и в меньшей степени необходимостью восстановить репутацию церкви (McNamara and Wemple 1988: 93-95). Постановление Второго Латеранского собора закрепило решение, которое было принято в прошлом веке, но не соблюдалось в разгар открытого протеста против этого нововведения. Протест достиг кульминации в 1061 году в виде «организованного восстания», приведшего к избранию епископа Пармского как Антипапы под именем Гонория II, и его последующей неудачной попытке взять Рим (Taylor 1954: 35). Латеранский собор 1123 года не только запретил браки для священников, но и объявил существующие недействительными, повергнув семьи священников, их жен и детей, в состояние страха и нужды (Brundage 1987: 214, 216-17).

[26] Реформированные каноны в XII веке предписывали супружеским парам воздерживаться от секса в течение трех постов, связанных с Пасхой, Троицей и Рождеством, каждое воскресенье года, в праздничные дни перед причастием, во время брачной ночи, во время менструаций, во время беременности, в период лактации, а также при выполнении епитимьи (Brundage 1987: 198-99). Эти ограничения не были новостью. Они лишь подтвердили церковную премудрость, запечатленную во множестве покаянных книг. Новым было то, что они вошли в корпус канонического права, «которое стало существенным вкладом в церковное управление и дисциплину в XII веке». И Церковь, и миряне признавали, что юридические требования с явными штрафными санкциями будут иметь иной статус, чем епитимья, наложенная на кого-то исповедником. В этот период даже самые интимные отношения между людьми стали заботой законников и пенитенциарной системы (Brundage 1987: 578).

[27] Связь между бегинками и ересью неясна. Несмотря на то, что некоторые современники, вроде Жака де Витри — описанного Кэрол Нил как «важный церковный администратор» — поддерживали их инициативу, считая ее альтернативой ереси, в конце концов они были обвинены в ереси Вьеннским собором в 1312 году, возможно из-за нетерпимости духовенства к женщинам, ускользнувшим из-под мужского контроля. Бегинки впоследствии исчезли, «их заставили исчезнуть церковные порицания» (Neel 1989: 324-27, 329, 333, 339)

[28] Чомпи занимались мытьем, вычесыванием и вощением шерсти перед тем как она отправлялась в производство. Они считались неквалифицированными рабочими и имели самый низкий социальный статус. Чомпо (итал. Ciompo) — это уничижительное название, характеризующее грязных и бедно одетых людей; возможно, рабочих-шерстянщиков так называли потому, что чомпи работали полуголыми, были постоянно покрыты жиром и пятнами краски. Их восстание вспыхнуло в июле 1378 года, «искрой» послужила новость о том, что один из них, Симончино, был арестован и подвергнут пыткам. Видимо, под пытками он открыл, что чомпи собирались на секретное собрание, на котором пообещали защищать друг друга от плохого обращения работодателей, скрепляя обещание поцелуями в губы. Услышав об аресте Симончино, рабочие ринулись к месту собрания гильдии шерстянщиков (Палаццо дель Арте), требуя освободить их товарища. Затем, после его освобождения, они заняли здание гильдии, выставили патрули на Понте Веккьо и развесили в окнах эмблемы «малых гильдий» (итал. arti minori). Они также заняли здание городского совета, где (по их словам) нашли комнату полную удавок, предположительно предназначавшихся для них. По-видимому, владея ситуацией, чомпи предъявили петицию со следующими требованиями: 1) они будут включены в состав правительства, 2) их более не будут наказывать отрубанием руки за неуплату долгов, 3) богатые будут платить больше налогов, 4) телесные наказания будут заменены уплатой денежного штрафа. В первую неделю августа восставшие сформировали ополчение и основали три новых ремесленных цеха, пока шли приготовления к выборам, в которых впервые должны были участвовать чомпи. Их новая власть, однако, продержалась не более месяца, так как шерстяные магнаты организовали осаду и заморили бунтарей голодом. После поражения многие из чомпи были арестованы, повешены и обезглавлены; остальные вынуждены были покинуть город, это массовое бегство положило начало упадку шерстяной промышленности во Флоренции (Rodolico 1971: в различных местах).

[29] После эпидемии Черной смерти в каждой европейской стране начали порицать праздность и преследовать бродяжничество, попрошайничество и отказ от работы. Англия сделала первый шаг, издав статут «О рабочих» в 1349 году, в котором осуждалась высокая заработная плата и праздность и постановлялось, что те, кто не работают и не имеют никаких средств к существованию должны браться за работу. Аналогичные постановления вышли во Франции в 1351, в них людям рекомендовали не давать пищи или убежища здоровым нищим и бродягам. Дополнительный указ в 1354 гласил, что те, кто продолжают бездельничать, проводя время в тавернах, играя в кости или попрошайничая, должны найти работу или им придется столкнуться с последствиями: пойманные первый раз будут отправлены в тюрьму и посажены на хлеб и воду, за вторичное нарушение их поместят в колодки, а после третьего нарушения поставят клеймо на лбу. Во французском законодательстве появился новый элемент, ставший частью инновационной борьбы с бродягами — принудительный труд. В Кастилии декрет, введенный в 1387 году позволял частным лицам арестовывать бродяг и нанимать их на месяц без заработной платы. (Geremek 1985: 53-65)

[30] Идея «демократии рабочих» может показаться абсурдной в приложении к таким формам правления. Но мы должны учитывать, что в США, которые часто рассматривают, как демократическую страну, ни один промышленный рабочий еще не стал президентом, а высшие государственные органы полностью состоят из представителей экономической аристократии.

[31] Ременса была выкупным налогом, который должны были заплатить крепостные крестьяне Каталонии, чтобы покинуть землю к которой были прикреплены. После эпидемии чумы, крестьян заплативших ременсу, также обложили новыми налогами, известными, как «пять дурных обычаи» (los malos usos), которые в прежние времена применялись не так часто (Hilton 1973: 117-18). Эти новые налоги и возобновившиеся конфликты вокруг заброшенных земель стали источником затяжной региональной войны, в ходе которой каталонские крестьяне рекрутировали одного мужчину из каждой третьей семьи. Они также объединялись в товарищества, скрепленные клятвами, принимали решения на крестьянских собраниях и, чтобы устрашить землевладельцев, ставили кресты и другие угрожающие знаки на полях. В последней фазе войны они потребовали отменить ренту и дать крестьянам права собственности на землю (там же: 120-21 ; 133).
[32] Таким образом, распространение государственных борделей сопровождало кампанию против гомосексуалов, затронувшую даже Флоренцию, где гомосексуальность была важной частью социальной жизни, «привлекавшей мужчин любого возраста, семейного положения и социального статуса». Гомосексуальность была так популярна во Флоренции, что проститутки носили мужскую одежду, чтобы привлечь клиентов. Симптомами перемен стали две инициативы, введенные властями Флоренции в 1403 году, когда город запретил «содомитам» занимать государственные должности, и создал специальную комиссию, предназначенную для искоренения гомосексуальности: Ведомство Благопристойности. Примечательно, что главным шагом, предпринятым ведомством, стала подготовка к открытию нового государственного борделя, так что к 1418 году власти все еще искали средства для изгнания содомии «из города и из страны» (Rocke 1997: 30-32, 35). По поводу продвижения флорентийским правительством борделей как лекарства против депопуляции и «содомии» см. у Ричарда С. Трекслера:

«Как и в других итальянских городах в XV веке во Флоренции верили, что официально поддерживаемая проституция борется с другими пороками, куда более аморальными и социально значимыми: мужской гомосексуальностью — практикой, которая, как считалось, размывает различия между полами и, таким образом, все различия и приличия, — и с уменьшением населения ниже разумных пределов, которое было результатом недостаточного количества браков. (стр. 32)»

Трекслер обращает внимание на то, что такую же связь между распространением гомосексуальности, депопуляцией и поддержкой государственной проституции можно найти в конце XIV — начале XVI в Лукке, Венеции и Сиене, и что рост количества и социальной значимости проституток в конечном итоге привёл к обратной реакции, так что если «в начале XV века проповедники и государственные мужи [во Флоренции] были глубоко убеждены, что ни один город, в котором мужчин нельзя отличить от женщин не сможет уцелеть, то веком позднее [они] вопрошали, как может уцелеть город, в котором женщин высших классов нельзя отличить от проституток» (там же: 65).

[33] В Тоскане, регионе, где демократизация политической жизни продвинулась далее, чем где-либо в Европе, во второй половине XV века произошел откат и восстановление власти аристократии, которому способствовала торговая буржуазия, для того чтобы препятствовать восстанию низших классов. В это же время произошло слияние семей купцов и аристократии, достигнутое благодаря бракам и разделению между ними общих привилегий. Это положило конец социальной мобильности, которая была главным достижением городского сообщества и общественной жизни в средневековой Тоскане (Luzzati 1981: 187, 206).

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

10 − девять =