04.01.2017

Калибан и Ведьма. Введение

  • Авторка: Сильвия Федеричи
  • Перевод: Сара Бендер
  • Правка: Светлана Куприн
Этот труд имеет целью исследовать возникновение капитализма с точки зрения феминистской теории, марксистского анализа и политики тела, рассматривая процессы над ведьмами как один из важнейших насильственных инструментов утверждения капитализма в Европе.

Начиная с Маркса, изучение происхождения капитализма является обязательным шагом для активистов и исследователей, убежденных, что главная задача человечества – построение альтернативы капиталистическому обществу. Неудивительно, что каждое новое революционное движение вновь обращается к теме перехода к капитализму, привнося в нее перспективы других социальных субъектов и открывая новые источники эксплуатации и сопротивления [1]. Данная работа выдержана в этой традиции, но есть два особых соображения, которые мотивировали меня начать её.

Во-первых, у меня было желание переосмыслить развитие капитализма с феминистской точки зрения, избегая рамок «женской истории», отделенной от истории мужской части рабочего класса. Название «Калибан и ведьма», вдохновленное пьесой Шекспира «Буря», отражает это желание. Однако, в моей интерпретации Калибан олицетворяет собой не только антиколониальную борьбу, эхо которой все еще слышится в современной карибской литературе, но также и мировой пролетариат, и в частности, пролетарское тело как пространство и инструмент сопротивления логике капитализма. А главное – фигура ведьмы, которая в «Буре» уведена на задний план, в моей работе помещена в самый центр, как воплощение мира женского субъекта, который капитализм должен был уничтожить: еретичка, целительница, непокорная жена, женщина, которая посмела жить в одиночку, колдунья, которая отравила еду хозяина и вдохновила рабов на бунт.

Второй причиной стало повсеместное возвращение комплекса явлений, обычно ассоциирующихся с возникновением капитализма, в сопровождении новой глобальной экспансии капиталистических отношений. Среди них – новый цикл «огораживаний», в результате которых у миллионов сельскохозяйственных производителей были экспроприированы их земли, массовая пауперизация и криминализация трудящихся посредством политики массового лишения свободы, отсылающая к «Великому заточению», описанному Мишелем Фуко в исследовании истории безумия. Также мы стали свидетелями развития во всем мире новых диаспорных движений, сопровождающихся преследованием трудящихся-мигрантов, что опять-таки напоминает «Кровавые Законы», которые были введены в Европе в XVI и XVII веках, чтобы сделать «бродяг» доступными для местной эксплуатации. И самым главным стимулом стала активизация насилия в отношении женщин, включая возращение охоты на ведьм в некоторых странах (например, Южная Африка и Бразилия).

Почему, после 500 лет правления капитала в начале третьего тысячелетия трудящиеся в глобальном масштабе по-прежнему считаются бедняками, ведьмами и преступниками? Как экспроприация земли и массовая пауперизация связаны с продолжающейся войной против женщин? И что мы узнаем о капиталистическом развитии в прошлом и настоящем, если рассмотрим его с феминистской точки зрения?

Имея в виду все эти вопросы, я заново рассмотрела переход от феодализма к капитализму с точки зрения женщин, тела и первоначального накопления. Каждое из этих понятий относится к концептуальной основе, которая является отправной точкой для этой работы: феминистская, марксистская и фукианская. Таким образом, я начну введение с некоторых замечаний, касающихся моего анализа этих различных точек зрения.

Первоначальное накопление – это термин, который Маркс использует в первом томе «Капитала», чтобы охарактеризовать исторический процесс, на котором основывается развитие капиталистических отношений. Это полезный термин, поскольку он дает нам общий знаменатель, через который мы можем осмыслить изменения, произошедшие с появлением капитализма в экономических и социальных отношениях. Однако важен он прежде всего тем, что первоначальное накопление трактуется Марксом как основополагающий процесс, выявляющий структурные условия для существования капиталистического общества. Это позволяет нам разглядеть прошлое в настоящем, важный аспект использования данного термина.
Однако мой анализ отступает от марксистского в двух случаях. В то время как Маркс рассматривает первоначальное накопление с точки зрения наёмного рабочего мужского пола и развития товарного производства, я рассматриваю его с точки зрения изменений, которые оно внесло в общественное положение женщин и производство рабочей силы [2].

Таким образом, мое описание первоначального накопления содержит набор исторических явлений, отсутствующих у Маркса, и тем не менее, чрезвычайно важных для капиталистического накопления. Они включают:
• развитие нового полового разделения труда, подчиняющее труд и репродуктивную функцию женщин воспроизводству рабочей силы;
• создание нового патриархатного порядка, основанного на исключении женщин из наемной работы и их подчинении мужчинам;
• механизацию тел трудящихся и, в случае женщин, превращение их в машину для производства новых работников.

И самое главное, я поместила в центре анализа первоначального накопления охоту на ведьм в XVI и XVII веках, утверждая, что преследование ведьм как в Европе, так и в Новом Свете было не менее важно для развития капитализма, чем колонизация и экспроприация земли у европейского крестьянства.

Также мой анализ отходит от марксистского в оценке наследия и функции первоначального накопления. Хотя Маркс четко осознает убийственный характер капиталистического развития, о чем свидетельствует его фраза «Эта история вписана в летописи человечества пламенеющим языком крови и огня», не может быть никаких сомнений в том, что он считает его необходимым шагом в процессе человеческого освобождения. Маркс считал, что ликвидация мелкой частной собственности увеличила (в степени, несравнимой с любой другой экономической системой) производительность труда, создавая тем самым материальные условия для освобождения человечества от дефицита и нужды. Он также предполагал, что насилие, царившее на ранних этапах капиталистической экспансии, будет отступать по мере становления капиталистических отношений, когда эксплуатация и регламентирование труда будет осуществляться главным образом за счет работы экономических законов (Маркс, 1909, том 1). В этом он глубоко заблуждался. Возвращение самых жестоких аспектов первоначального накопления сопровождало каждый этап капиталистической глобализации, включая настоящее время. Это показывает, что постоянное изгнание земледельцев с их земли, войны и грабежи в мировом масштабе, подавление женщин являются необходимыми условиями для существования капитализма во все времена.

Следует добавить, что Маркс никогда не смог бы предположить, что капитализм прокладывает путь к освобождению человека, если бы он смотрел на его историю с точки зрения женщин. История показывает, что даже когда мужчины достигали определенной степени формальной свободы, женщины всегда считались существами социально низшими, и подвергались эксплуатации, словно рабы. «Женщины», в контексте данной работы, означает не только скрытую историю, которую надо было сделать видимой; но и особую форму эксплуатации, и, следовательно, уникальную перспективу для пересмотра истории капиталистических отношений.

Этот проект не нов. С самого зарождения феминистского движения женщины обращались к переходу к капитализму, хоть и не всегда признавали его. Какое-то время главными рамками, формирующими женскую историю, были хронологические. Самым распространённым обозначением, которым феминистские историки пользовались для описания переходного периода, было «Европа раннего нового времени», что, в зависимости от авторки, могло означать как XIII, так и XVII век.

В 80-е годы, однако, появился ряд работ с более критическим подходом. Среди них были
• эссе Джоан Келли о Ренессансе и querelles des femmes («спорах о женщинах»),
• «Смерть природы» Каролин Мерчант (1980),
• «L’Arcano della Riproduzione» [«Тайна воспроизводства»] Леопольдины Фортунати (1981) (в настоящее время доступна на английском языке, Fortunati 1995),
• «Женщины-рабочие в Германии эпохи Возрождения» Мерри Уиснер (1986)
«Патриархат и глобальное накопление» Марии Мис (1986).

К этим работам мы должны добавить множество монографий, которые за последние два десятилетия реконструировали присутствие женщин в сельской и городской экономике Средневековья и Европы раннего Нового времени, а также обширную литературу и документальные работы, которые посвящены охоте на ведьм и жизни женщин в доколониальной Америке и на Карибских островах. Среди последних, я хочу отдельно упомянуть Ирен Сильверблатт и её «Луна, солнце и ведьмы» (1987), первое упоминание ведьм в колониальном Перу; и Хилари Беклес и её «Природные повстанцы: Социальная история Барбадоса» (1995), которые вместе с работой Барбары Буш «Женщины-рабыни в Карибском обществе: 1650-1838» (1990), являются одними из главных документов по истории порабощенных женщин на карибских плантациях.

Эти научные изыскания подтвердили, что реконструкция истории женщин или взгляд на историю с феминистской точки зрения требует коренного пересмотра принятых исторических категорий и выявления ранее скрытых структур господства и эксплуатации. Таким образом, эссе Келли «Был ли у женщин Ренессанс?» (1984) ставит под сомнение классическую историческую периодизацию, которая превозносит Ренессанс как выдающийся пример культурных достижений. Каролин Мерчант в «Смерти природы» (1980) оспаривает веру в социально-прогрессивный характер научной революции, утверждая, что появление научного рационализма произвело культурный сдвиг от органической к механической парадигме, которая узаконила эксплуатацию женщин и природы.

Особенно важной стала работа Марии Мис «Патриархат и глобальное накопление» (1986), признанная сегодня классической. В ней пересматривается капиталистическое накопление с не-евроцентричной точки зрения, объединяя судьбу женщин в Европе и женщин европейских колоний, и дается новое понимание места женщин в капитализме и процессе глобализации.

«Калибан и ведьма» опирается на эти работы, как и на исследования, содержащиеся в «Il Grande Calibano» (работе, которую я упоминала в предисловии). Однако её историческая область шире, поскольку книга соединяет развитие капитализма с одной стороны с социальной борьбой и кризисом воспроизводства в позднефеодальном периоде, и с другой стороны – с тем, что Маркс определяет как «формирование пролетариата [в класс]», в процессе чего книга затрагивает целый ряд исторических и методологических вопросов, которые находились в центре дебатов по поводу женской истории и феминистской теории.

Наиболее важный исторический вопрос, рассмотренный в книге — как следует оценивать казни сотен тысяч «ведьм» на заре нового времени, и как объяснить, почему подъем капитализма совпал по времени с войной против женщин. Феминистские исследовательницы разработали концептуальную основу, которая проливает свет на этот вопрос. Общепризнанно, что охота на ведьм была призвана лишить женщин контроля над своей репродуктивной функцией, и служила для того, чтобы проложить путь развитию более угнетающего патриархатного режима. Они утверждали, что охота на ведьм уходит корнями в социальные преобразования, которые сопровождали подъем капитализма. Однако конкретные исторические обстоятельства, при которых было развязано преследование ведьм, и причины, по которым подъем капитализма потребовал геноцида женщин, не были найдены. Это задача, которую я решаю в «Калибане и ведьме», анализируя охоту на ведьм в контексте демографического и экономического кризиса XVI и XVII веков, земельной и трудовой политики эпохи меркантилизма. Моя работа – это только набросок исследований, которые будут необходимы для прояснения упомянутых связей, особенно связи между охотой на ведьм и современным развитием нового полового разделения труда, ограничивающего жизнь женщин репродуктивной деятельностью. Однако в ней достаточно данных, чтобы продемонстрировать, что преследование ведьм (как и работорговля, и «огораживания») было центральным аспектом накопления и формирования современного пролетариата в Европе, а также в Новом свете.

«Калибан и ведьма» обращается к женской истории и феминистской теории также и с другой стороны. Во-первых, эта работа подтверждает, что переход к капитализму – дело феминистской теории. Переопределение продуктивных и репродуктивных функций и отношений между мужчинами и женщинами, которые мы находим в этом периоде, оба реализуемые с максимумом насилия и государственного вмешательства, не оставляют никаких сомнений относительно сконструированного характера половых ролей в капиталистическом обществе. Анализ, который я предлагаю, также позволяет нам преодолеть противопоставление тендера и класса. Если правда, что в капиталистическом обществе половая идентичность становится носителем конкретных функций, то гендер не следует считать чисто культурной реальностью, но следует рассматривать как необходимое условие классовых отношений. С этой точки зрения дебаты о необходимости отказаться от понятия «женщина» как категории анализа и определять феминизм в терминах противоположностей, имевшие место среди постмодернистских феминисток, были ошибочными. Перефразируя сказанное ранее: если «женственность» была сконструирована в капиталистическом обществе как рабочая функция, маскирующая производство рабочей силы биологической судьбой, то женская история является классовой историей, а вопрос, который должен быть задан, звучит так: преодолевал ли кто-нибудь половое разделение труда, который произвел эту особую концепцию? Если ответ отрицательный, (как и должно быть, когда мы рассматриваем организацию репродуктивного труда), тогда «женщина» является законной категорией анализа, и деятельность, связанная с «воспроизводством», остается важнейшим основанием борьбы женщин, каким оно было для феминистского движения 70-х годов, которое тем самым связано с историей ведьм.

Еще один вопрос, рассмотренный в «Калибане и ведьме» вытекает из противопоставления перспектив, предложенных феминистским и фукианским анализами тела в приложении их к пониманию истории капиталистического развития. С самого зарождения женского движения феминистские активистки и теоретики рассматривали понятие «тело» как ключ к пониманию истоков мужского господства и построения женской социальной идентичности. Несмотря на идеологические разногласия, феминистки осознают, что иерархическое ранжирование человеческих способностей и отождествление женщин с унизительной концепцией телесной реальности исторически играет важную роль для укрепления патриархатной власти и мужской эксплуатации женского труда. Таким образом, анализ сексуальности, деторождения и материнства был в центре феминистской теории и истории женщин. В частности, феминистки обнаружили и раскрыли стратегии и насилие, с помощью которых андроцентрические системы эксплуатации стремились подчинить и присвоить женские тела, показывая, что женские тела были основной целью, исключительными объектами развертывания властных методов и властных отношений. Действительно, многие феминистские исследования, которые были сделаны с начала 1970-х, о контроле репродуктивной функции женщин, влиянии на них изнасилований, избиений и принуждения к красоте как к условию социальной приемлемости, являются монументальным вкладом в дискурс телесности в наше время, показывая ошибочность распространенного среди ученых убеждения, приписывающего это открытие Мишелю Фуко.

Начиная с анализа «политики тела», феминистки не только произвели революцию в современном философском и политическом дискурсе, но они также начали ревалоризацию тела. Это было необходимо для того, чтобы противостоять негативу, сопровождающему отождествление женственности с телесностью, и создать более целостное представление о том, что значит быть человеком [3]. Эта валоризация принимает различные формы, начиная от стремления найти недуалистические формы знания, до попытки (вместе с феминистками, которые рассматривают половые “различия” как положительное явление) разработки нового языка и «[переосмысления] телесных корней человеческого разума» [4]. Как заметила Рози Брайдотти, отвоеванное тело уже никогда не будет воспринято как биологическая данность. Тем не менее, такие лозунги, как «возвращение тела» или «проговаривание тела» [5] были раскритикованы постструктуралистскими, фукианскими теоретиками, которые отвергают любые призывы к инстинктивному освобождению как иллюзорные. В свою очередь феминистки обвиняют фукианский дискурс сексуальности в том, что он не обращает внимания на половые различия, в то же время присваивая многие открытия, сделанные феминистским движением. Эта критика вполне уместна. Кроме того, Фуко настолько заинтригован «продуктивным» характером властных методов, которыми окружено тело, что его анализ практически исключает любую критику властных отношений. Почти апологетические особенности теории Фуко о теле усугубляются тем, что он рассматривает тело исключительно в дискурсивном контексте, и больше заинтересован в описании того, как власть развертывается, чем в определении её источника. Таким образом Власть, которая производит тело, представляется чем-то самосущим, метафизическим объектом, универсальным, оторванным от социальных и экономических отношений, и таким же непостижимым в своих перестановках, как богоподобная Первопричина.

Может ли анализ процесса перехода к капитализму и первоначальному накоплению помочь нам выйти за рамки этих альтернатив? Я считаю, что может. Что касается феминистского подхода, нашим первым шагом должно быть документирование социальных и исторических условий, при которых тело стало центральным элементом и определяющей сферой деятельности для формирования женственности. Следуя этому направлению, «Калибан и ведьма» показывает, что тело для женщин в капиталистическом обществе было тем же, чем завод был для наемных работников мужского пола: основным местом их эксплуатации и сопротивления, поскольку женское тело было присвоено государством и мужчинами, и принуждено к функционированию в качестве средства воспроизводства и накопления труда. Таким образом, значимость, которую тело во всех его аспектах – материнство, деторождение, сексуальность – приобрело в феминистской теории и женской истории, не может быть переоценена. «Калибан и ведьма» также подтверждает феминистское открытие, заключающееся в отказе отождествлять тело со сферой частного, и в этой связи, говорит о «политике тела». Кроме того, книга объясняет, как тело может быть для женщин одновременно источником идентичности и тюрьмой, и почему для феминисток так важно и в то же время проблематично валоризировать его.

Что касается теории Фуко, история первоначального накопления предлагает множество контр-примеров к ней, доказывая, что эта теория может быть утверждена только ценой значительных исторических упущений. Наиболее очевидным упущением является отсутствие охоты на ведьм и дискурса демонологии в анализе укрощения тела. Несомненно, будь они включены, они бы привели автора к другим выводам. Эти примеры демонстрируют репрессивный характер власти, обрушившейся на женщин, и маловероятность соучастия и обмена ролями, которое, по мнению Фуко, существует между жертвами и их палачами в его видении динамики микро-власти.

Исследование охоты на ведьм также ставит под вопрос допущение теории Фуко относительно развития «биовласти», срывая с него покров тайны, которой Фуко окружает возникновение этого режима. Фуко регистрирует сдвиг – предположительно в Европе XVIII века – от власти, основанной на праве убивать, к другому её типу, осуществляемому через управление живой силой и её стимулирование, например, через рост численности населения; но он не предлагает никаких догадок о мотивах сдвига. Однако если мы помещаем этот сдвиг в контекст возникновения капитализма, загадка исчезает, стимулирование живой силы оказывается не более чем результатом новой озабоченности накоплением и воспроизводством рабочей силы. Мы также видим, что поощрение роста численности населения государством может идти рука об руку с массовым уничтожением жизни; во многих исторических обстоятельствах – взять хотя бы историю работорговли – одно является условием для другого. Действительно, в системе, где жизнь подчинена производству прибыли, накопление рабочей силы может быть достигнуто лишь при максимальном насилии, так что, по словам Марии Мис, насилие само становится самой эффективной производительной силой.

В заключение: если бы Фуко изучил охоту на ведьм вместо того чтобы фокусироваться на пасторских исповедях в своей «Истории сексуальности» (1978), то он был понял, что такая история не может быть написана с точки зрения универсального, абстрактного, асексуального субъекта. Кроме того, он бы признал, что пытки и смерть могут быть поставлены на службу «жизни», или, лучше сказать, на службу производству рабочей силы, поскольку цель капиталистического общества состоит в том, чтобы превращать жизнь в способность работать и «мертвый труд».

С этой точки зрения первоначальное накопление было универсальным процессом на каждом этапе капиталистического развития. Не случайно его оригинальный исторический прообраз определил стратегии, которые так или иначе вновь запускались в период каждого крупного капиталистического кризиса, служа для удешевления стоимости труда и сокрытия эксплуатации женщин и колонизированных народов.
Это, к примеру, случилось в XIX веке, когда ответом на подъем социализма, Парижскую коммуну и кризис накопления в 1873 году стали «драка за Африку» и одновременное создание в Европе нуклеарной семьи, основанной на экономической зависимости женщин от мужчин – после вытеснения женщин с оплачиваемых рабочих мест. То же самое происходит сегодня, когда новое глобальное расширение рынка труда пытается повернуть время вспять в отношении антиколониальной борьбы и борьбы других бунтовщиков – студентов, феминисток, «синих воротничков», – которые в 1960-х и 70-х годах расшатывали половое и международное разделение труда.

Не удивительно, что широкомасштабное насилие и рабство до сих пор находятся на повестке дня, также, как и в период «перехода», с той лишь разницей, что сегодня конкистадоры – это сотрудники Всемирного банка и Международного валютного фонда, которые по-прежнему проповедуют важность экономии тому самому населению, которое господствующие мировые державы на протяжении веков грабили и доводили до нищеты. Так же как и раньше, большая часть насилия направлена против женщин, ибо даже в эпоху компьютеров завоевание женского тела по-прежнему является предварительным условием накопления труда и богатства, как показывают институциональные инвестиции в развитие новых репродуктивных технологий, направленных на то, чтобы более чем когда-либо свести женщин к маткам.

Также «феминизация бедности», которая сопровождает распространение глобализации, приобретает новое значение, когда мы вспоминаем, что это было первое последствие развития капитализма, сказавшееся на жизни женщин.

На самом деле, политический урок, который мы можем извлечь из «Калибана и ведьмы», заключается в том, что капитализм как социально-экономическая система обязательно включает расизм и сексизм. Капитализм должен обосновать и затуманить противоречия, встроенные в его социальные отношения – обещание свободы против реальности широкомасштабного принуждения, обещание процветания против реальности повсеместной нищеты – очерняя «природу» тех, кого он использует: женщин, колонизированных, потомков африканских рабов, иммигрантов, вынужденных покинуть дома из-за глобализации.

В основе капитализма заложены не только симбиотическая связь между наемным договорным трудом и рабством, но и диалектика накопления и разрушения рабочей силы, за которую женщины платят самую высокую цену своими телами, своим трудом, своими жизнями.

Поэтому невозможно связать капитализм с любой формой освобождения или связать долговечность системы с её способностью удовлетворять потребности человека. Если капитализм и способен воспроизвести себя, то только благодаря сплетению неравенств, встроенных в тело мирового пролетариата, и благодаря своей способности глобализировать эксплуатацию. Этот процесс по-прежнему разворачивается перед нашими глазами, как и последние 500 лет.

Разница в том, что сегодня сопротивление ему достигло мирового масштаба.


Примечания:
[1] Исследование перехода к капитализму имеет долгую историю, которая не случайно совпадает с основными политическими движениями нашего столетия. Марксистские историки, такие как Морис Добб, Родни Хилтон и Кристофер Хилл пересмотрели «переход» в 1940-х и 1950-х годах, на волне дебатов, порожденных укреплением Советского Союза, образованием новых социалистических государств в Европе и Азии, и того, что в то время считалось надвигающимся капиталистическим кризисом. «Переход» был снова пересмотрен в 1960-х годах теоретиками по вопросам Третьего мира (Самир Амин, Андре Гундер Франк), в контексте современных дебатов по поводу неоколониализма, «отсталости» и «неравного обмена» между Первым и Третьим мирами.

[2] Эти две реальности в моем анализе тесно связаны, поскольку в условиях капитализма воспроизводство работников из поколения в поколение и ежедневная поддержка их способности к труду стала «женской работой», хоть и скрытой из-за отсутствия оплаты под маской персонального обслуживания или даже природного ресурса.

[3] Неудивительно, что валоризация тела присутствовала почти во всей литературе феминизма второй волны, так же как и в литературе, созданной антиколониальными восстаниями и потомками порабощенных африканцев. На этой основе, охватывая большие географические и культурные границы, Вирджиния Вульф в «Своей комнате» (1929) предвосхищает книгу Эме Сезера «Дневник возвращения в родную страну» (1938), когда она шутливо упрекает свою женскую аудиторию и, далее весь женский мир, в том, что им не удалось создать ничего, кроме детей.

«Молодые женщины – скажем так… [в]ы ничего не открыли стоящего. Не покачнули ни одной империи, не бросили в бой ни одной армии. Пьесы Шекспира по-прежнему принадлежат не вам, и не вы приобщаете варварские народы к благам цивилизации. а оправдание ваше? В ответ обведете рукою улицы, площади и леса планеты, кишащие черным, белым и цветным народом, занятым в общем круговороте — кто делом, кто любовью, и скажете: у нас много другой работы. Без наших рук моря остались бы нехожеными, а благодатные земли пустыми. Мы выносили, выкормили и дали детство этому миллиарду шестисот двадцати трем миллионам человек, насчитывающихся сегодня по статистике, а на это, согласитесь, нужно время» (перевод издательства «Прогресс», Москва, 1992).

В этой способности низвергнуть унизительный образ женственности, который был построен путем отождествления женщин с природой, материей и телесностью, заключается сила феминистского дискурса о теле, пытающегося высвободить то, что придушил мужской контроль над нашей телесной реальностью. Однако представлять себе освобождение женщин как «возвращение к телу» — это заблуждение. Если женское тело – как я утверждаю в этой работе – не ограничивается областью репродуктивной деятельности, которая присваивается мужчинами и государством, и было превращено в инструмент для производства рабочей силы (со всем сопутствующим в виде сексуальных норм и правил, эстетических канонов и наказаний), то тело – это место фундаментального отчуждения, которое может быть преодолено лишь с упразднением трудовой дисциплины, которая определяет его.

Этот тезис также справедлив и для мужчин. У Маркса в портрете работника, который чувствует себя дома только в своих телесных функциях, уже интуитивно присутствует этот факт. Маркс, однако, не смог передать масштаб атаки, которой подверглось мужское тело с приходом капитализма. По иронии судьбы, Маркс, как и Мишель Фуко, подчеркнул производительность власти, которая держит трудящихся в подчинении – производительность, которая становится у него условием для будущего управления общества трудящимися. Маркс не увидел, что увеличение промышленной производительности рабочих происходило за счет недостаточного развития их власти как социальных индивидуумов, хотя и признавал, что трудящиеся в капиталистическом обществе стали настолько отчуждены от своего труда, от своих отношений с другими людьми и результатов своей работы, что все это стало доминировать над ними, будто чужеродные силы.

[4] Брайдотти (1991) 219. Для обсуждения феминистских идей о теле, см. Ариэль Саллех «Эко-феминизм как политика» (1997), особенно главы 3-5; и Рози Брайдотти «Шаблоны диссонанса» (1991), особенно раздел под названием «Возвращение тела: Своевременный проект» (стр. 219-224).

[5] Здесь я ссылаюсь на проект écriture feminine [«женственное письмо»], литературную теорию и движение, появившееся во Франции в 1970-х годах среди феминисток-исследовательниц лакановского психоанализа, которые стремились создать язык, выражающий специфику женского тела и женской субъектности (Брайдотти, цит. соч.)

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

три × пять =