Миф о добытчике-защитнике. Часть 2. Семья, продуктивный и репродуктивный труд

Деконструкция мифа о добытчике-защитнике расползлась на огромное количество букв, так что я даже приблизительно не могу сказать, сколько в конце концов там окажется частей. Ну, пока вторая.
Отбившись от Веры-Палны, а заодно обозначив экзистенциальные проблемы представителей доминирующей группы, продолжу про миф о добытчике-защитнике. Деконструкция этого мифа важна для понимания того, почему столько мужчин, с озлобленностью (и тайным торжеством), достойной лучшего применения, бросились нынче на защиту «невинно убиенных эмбриончиков», публично называя женщин убийцами (неосмотрительно, ведь так и самому можно ненароком оказаться сыном серийной киллерши, ай-ай) и узурпаторшами «отцовских прав» мужчин. Почему такое волнение? Что так внезапно и скоропостижно сдохло в лесу? Даже если представить себе, что все эти взволновавшиеся эмбриончиками мужчины вдруг поголовно стали ретивыми правоверными христианами, — дебет с кредитом всё равно не сходится. Христианская церковь не всегда отстаивала тезис о том, что жизнь и статус человека принадлежат оплодотворенной яйцеклетке с момента её оплодотворения. Я живу в католической среде, поэтому могу привести факты, касающиеся католической церкви (но не думаю, что православная в этом смысле сильно отличается). За 2000 лет существования христианской церкви дебаты по определению момента, когда эмбрион может считаться человеческим существом, были многочисленны. Например, Св. Августин, как и большинство теологов, не считал аборт на ранних сроках гомицидом, так как преобладало мнение о том, что эмбрион трансформируется в человеческое существо позднее. Обратное мнение было мнением меньшинства вплоть до 1864 года, когда теологом Жаном-Пьером Гюри (Jean-Pierre Gury) была сформулирована концепция «убийства потенциального человеческого существа», которое было приравнено к убийству реального живого человека. В 1869 году эта доктрина была признана католической церковью, которая с тех пор (и только с тех пор) стала придерживаться политики эксплицитного жесткого запрета абортов. Впервые официально эта политика была закреплена в «Кодексе канонического права 1917 года». Чем хорош русский официальный мачизм (кроме дежурных бессмысленности и беспощадности), так это своей припоздненностью: всё это на Западе уже проходили, успели исследовать и проанализировать. Как и на Западе, российские мужчины-пролайферы-антиабортисты представляют собой защитников института традиционной семьи, их движение — реакция на активное включение женщин в продуктивную сферу и, соответственно, на сокращение их вклада в репродуктивную. Пролайферская истерика и плач по эмбриону — это удар на упреждение возможного (только возможного, но еще не действительного в России) упразднения части мужских привилегий, так как именно традиционная семья и сфера личной жизни людей является центром осуществления мужского господства. Обывательская «концепция семьи» ничего общего ни с семьёй, ни с концепцией не имеет. Как уже указывалось в первой части текста, существует миф, суть которого состоит том, что женщина заинтересована в том, чтобы мужчина имел статус субъекта власти по отношению к ней и её детям, так как в обмен на это она получает материальное содержание и защиту от физических посягательств других мужчин. Мужчина соглашается «обменять» на этих условиях свою «свободу независимого индивида» на связь с женщиной и легитимировать её детей (сама женщина этой возможности не имеет). Фундаментом, на котором основывается выбор конкретного «партнера» (беру в кавычки, т.к. партнерство предполагает стартовое равенство позиций и равноценность последующих обменных операций, а миф о семье исключает и то, и другое), — это любовь, нечто среднее между традиционным фатумом и современными «гормонами», являющееся гарантом «простого человеческого счастья» (набор слов, могущий означать всё, что угодно). Сказать что-то о семье без придыхания и закатывания глаз считается покушением на это самое «простое человеческое счастье», массово поставляющее клиенток психологам, психоаналитикам, астрологам, предсказателям, бабкам, священникам и другим профессионалам и кустарям душевного здоровья. Люди — в особенности, женщины — уверены, что другим делать нечего, кроме как рыть завистливыми копытами землю под фундаментом их «простого человеческого счастья». Попытки анализа и критики института семьи (и сферы личных отношений) встречаются массами как богохульство, — верный признак того, что наступили на осиное гнездо. Истинное положение вещей таково, что как устройство «личных отношений», так и их законодательное оформление —
«семья» представляют собой серию механизмов, обязывающих и принуждающих женщину заниматься на протяжении всей своей жизни жизнеобеспечением мужчины (по словам Патриции Ромито (3) «материальным и психологическим обслуживанием мужчин»).
В этом и состоит частно-групповой интерес мужчин. И именно принудительным для женщины характером «личных отношений» и «семьи» объясняется повсеместное применение к ним понятий собственности и власти (4). На протяжении всей известной нам истории положение женщин в обществе характеризовалось: Напомню основные характеристики продуктивного и репродуктивного труда. Под продуктивным трудом понимается труд, реализуемый за экономическое вознаграждение, производящий рыночную стоимость и, как следствие, ВВП. Этот труд пользуется общественным признанием, он структурирован, регулируется законодательно, является источником прав и обязанностей. Это то, что мы называем трудовой деятельностью, трудовой занятостью. Под репродуктивным трудом понимается труд, реализация которого не приносит экономического вознаграждения и рыночной стоимости, а следовательно, этот труд не засчитывается в ВВП, являясь, в то же время общественной необходимостью. Репродуктивный труд лишен социального признания, никак не структурируется и не регулируется социальными механизмами, а следовательно, имплицитно предполагает отсутствие прав. Репродуктивный труд реализуется в сфере дома и семьи, под ним традиционно понимают: Основные характеристики репродуктивного труда:
Разделение труда на продуктивный и репродуктивный представляет собой так называемое «разделение труда по половому признаку»
В современных андроцентрических обществах (каковыми являются все нам известные, без исключения), принуждение женщин к выполнению репродуктивного труда мыслится как «естественное следствие» женской способности к материнству: так, Л. Бонино в своих исследованиях о «микромачизмах» говорит о том, что в коллективном и индивидуальном мачистском мышлении существует некоторое «мстительное» уравнение «можешь забеременеть» = «можешь гладить, следить за детьми и заботиться о моих родителях». Именно отсюда проистекает волнение за эмбриончиков и попытки законодательно закрепить за собой право решать за женщину, будет ли она рожать или нет, сколько, когда и кого. Показательно, что общественная дискуссия, касающаяся «антиабортного» проекта Мизулиной-Драганова развернулась на тему «кто тут имеет право, а кто должен», практически проигнорировав остальные его аспекты. На сегодня реальность женщин — и феминизма — такова, что с одной стороны есть место для оптимизма, если взглянуть на ситуацию диахронически и сравнить наше положение с положением, в котором находились наши бабушки и мамы, но с другой стороны накрывает вполне оправданный пессимизм, когда мы сравниваем — синхронически — наше положение с положением другой половины человечества — мужчин, и видим, что они по-прежнему занимают все руководящие, престижные и/или высокооплачиваемые посты/должности в общественной сфере, а в сфере частной с абсолютной естественностью и непосредственностью позиционируют себя как объект заботы и услуг с нашей стороны. Мужчины продолжают пользоваться абсолютной символической властью для определения коллективного сознания и употребляют эту власть на сокрытие и замалчивание того факта, что в мире существует серьезная проблема ответственности за жизнеобеспечение, воспроизведение жизни, за репродуктивный труд.
Женщины завоевали себе право на участие в общественной жизни, в материальном производстве, но принятие ими на себя общественной роли не повлекло за собой изменений в традиционно вменяемой им патриархальной роли, ассоциирующей женщин и репродуктивный труд.
Также в обществе не произошло никаких изменений, направленных на то, чтобы участие в общественной жизни и производстве и организации функционирования частной сферы (т.н. «личной жизни», «семьи», «домашней сферы»), в которой осуществляется производство и воспроизводство ЖИЗНИ и ЖИЗНЕННО НЕОБХОДИМЫХ УСЛОВИЙ, было бы для женщин не неразрешимым противоречием, а интегрированными сферами деятельности. Причина в том, что завоевание равноправия женщинами не более, чем формальность, формальное признание «равенства» в отношении мужчин. На самом деле, дихотомическая организационная структура общества, с помощью которой осуществляется разделение труда ПО ПОЛОВОМУ ПРИЗНАКУ (=общественное — мужское/частное — женское), осталась нетронутой. Формально в общественной сфере разделение труда по половому признаку упразднено (только формально, de facto оно процветает), но это не повлекло за собой упразднения разделения труда по половому признаку в частной сфере. Полностью сохраняются концепция НЕЗАВИСИМОСТИ общественной сферы от частной, равно как андроцентрическая концепция homo laborans, НЕ ОТВЕТСТВЕННОГО за сферу репродуктивного труда. И именно это — разделение труда по половому признаку и претензия на независимое функционирование общественной сферы — и является причиной того, что все разговоры о гендерном равенстве — просто политкорректная болтовня, воплощение закона Лампедузы: «Измениться так, чтобы всё оставалось по-прежнему». Разделение труда по половому признаку имеет различные исторические формы, хотя всегда носит принудительный характер. В современном обществе оно стоит на фундаменте, заложенном в эпоху Просвещения. Историк Томас Лакёр утверждает (5), что «пол, как мы знаем его сегодня, был выдуман в XVIII веке», что именно тогда древнегреческая концепция «единого пола» и аберрации эмбриона как причины появления на свет детей женского пола была заменена «концепцией радикального полового диморфизма». В системе радикального полового диморфизма мужчины и женщины превращаются в субстанциально противоположные и комплементарные существа. Человеческое тело перестает считаться эпифеноменом, внешним физическим выражением божьей воли или космических законов, которые закрепляют за мужчинами и женщинами определённый социальный статус. Наоборот, модель полового диморфизма предполагает, что в физиологических характеристиках тела находится определение сущности, то есть, мужчины и женщины являются таковыми в силу биологического субстрата, являющегося сущностным, определяющего идентичность и социальный статус каждого человеческого существа. В этом контексте, Просвещение ставит на место бога природу и делает из нее синоним «судьбы» (впоследствии Фрейд сформулирует это как «Анатомия — это судьба»). Речь здесь идет о детерминизме, внутренне организованном таким чудесным образом, что относится исключительно к определенным группам — подчиненным — и отсутствует в определениях доминирующей социальной группы. Носительницами «природных» качеств стали, разумеется, женщины, но не только они: афроамериканские рабы, пролетариат и колонизированные народы также находились в подчиненном положении в силу «своих природных предрасположенностей», были запрограммированы на то «природой». С этого момента основополагающими положениями станут: В истории современной формы разделения труда по половому признаку — и соответственно, современного института семьи, — известной как «матернализация женщин», можно выделить две фазы: __________________________________________________________________ (3) Преподаватель на кафедре психологии в университете Триесте (Италия) (4) Резюмирую то, что мы уже говорили в предыдущих постах на тему власти, эксплуатации и жизнеобеспечения:
«Что представляет собой власть, так сказать, в практическом и повседневном применении? Что делает ее такой „привлекательной“ в глазах внушительной группы граждан? В конце концов, это же не в правительстве указы подписывать, наносить флажки на карту мира — эх, разбомблю! — или подводить миллионные балансы — в 90% случаев речь идет о власти кухонного и кабинетного масштаба. Всё, как всегда, просто (и цинично): власть есть жизнеобеспечение.» «Разные исследователи по-разному называют эти техники психического принуждения: мини-тирания, интимный терроризм, «мягкое» насилие, насилие «низкой интенсивности», уловки принуждения, невидимый мачизм, благоволящий сексизм. Цель возни глобальна: 1) занять привилегированное положение в отношениях; 2) сделать это незаметно и перенести конфликт в психику женщины с тем, чтобы избежать открытого столкновения; 3) застраховаться от «наказания» в виде отказа женщины от продолжения отношений — «сделать так, чтобы не ушла». Луис Бонино называет такую комплексную возню «микромачизмами» (мМ) и определяет их, как: «Перманентные низкоинтенсивные практики принуждения через психический контроль, осуществляемые в отношении женщин. Латентная форма абьюза c целью навязать точки зрения и мнения в отношении повседневной жизни, которые позволили бы мужчинам делать так, как захочется, и не позволили бы поступать так женщинам (моральная дихотомия „мужчина имеет право/женщина должна“). Микромачизмы — это манипулятивные приемы, которые составляют нормализованное в современном обществе поведение мужчин в отношении женщин. Это социально принятое и нормализованное поведение представляет собой требование привилегий, удобств и прав за счет упразднения личностной, ментальной и поведенческой автономии женщин. » «Бесконечное осуществление эксплуатации и есть коренной интерес доминирующей группы. Что такое эксплуатация? — Это процесс приобретения власти. Власть есть результат эксплуатации. В процессе эксплуатации происходит следующее: подчиненная группа производит (неправда, что подчиненная группа пассивна — это еще один дискредитирующий миф) социальную экзистенцию доминирующей группы за счет того, что сама лишается ее (что убудет у одних, прибудет у других — это и есть динамика господства/подчинения (Г/П)). Отсюда зависимость доминирующей группы от подчиненной, отсюда также и её неумолимая ненависть. Сокрытие факта эксплуатации связано с самой глубинной raison d’être любой власти. Человеческая жизнь есть время — в этом мы ВСЕ непреложно и абсолютно равны: мы временны и смертны. Время — это то, что нельзя произвести, нельзя сделать, сфабриковать, добыть, приумножить, и только осуществление власти над другими может привести к относительному увеличению количества времени у индивида или группы. Власть измеряется способностью присваивать себе чужое время и, конкретно, власть определяется как соотношение между количеством отчужденного у других времени и количеством времени, затраченным на это отчуждение (David Anisi (1995) «Creadores de Escasez: del bienestar al miedo», Madrid, Ed. Alianza ). Любой конфликт есть конфликт власти, любое противоречие стоит на желании власти — в противовес личной ответственности. Внутренний смысл борьбы за власть — присвоение чужого времени/чужой жизни. Дальше есть еще один интересный вопрос: способы эксплуатации, способы приобретения власти и присвоения чужого времени. На самом деле способ один — это принуждение. Существуют два вида принуждения: прямое (то есть, дали пинка — иди и делай) и непрямое (это то, что мы называем манипуляциями). Прямое принуждение возможно в условиях ограниченного пространства (=ограничения возможности передвижения) и ограниченного числа принуждаемых, поэтому многочисленные группы людей в условиях трудно ограничиваемой возможности передвижения эксплуатируют с помощью непрямого принуждения.»
(5) Thomas Laqueur (1994) «La construcción del sexo. Cuerpo y género desde los griegos hasta Freud.» Madrid, Ed. Cátedra.