15.05.2015

Забытая история II. Военный невроз

  • Источник: Сайт Accion Positiva
  • По материалам: По книге Judith Herman «Trauma and Recovery. The Aftermath of Violence from Domestic Abuse to Political Terror»
Исследования психических расстройств ветеранов войн ХХ в. привело, в конце концов, к официальному признанию их травматической природы. И только к концу 70-х годов ХХ в. наконец-то был признан тот факт, что посттравматические расстройства наиболее часто наблюдаются не у ветеранов войн, а у женщин в мирное время.

Катастрофа Первой Мировой Войны вновь поставила общественное сознание лицом к лицу с психической травмой. Восемь миллионов было уничтожено за четыре года мясорубки, пали четыре империи и многие из «ценностей», на которых была построена западная цивилизация, были обращены в прах.

В этой войне бесславно погибла иллюзия о том, что мужские честь и слава рождаются в битве. Мужские честь и слава были разбиты в окопах и в постоянном страхе уничтожения. Деморализация солдат очень скоро приняла пандемические размеры. Загнанные в траншеи, беззащитные перед артобстрелами и газовыми атаками, подверженные постоянной угрозе уничтожения, вынужденные быть свидетелями ранений, увечий и смертей товарищей и без надежды на спасение, слишком многие солдаты стали вести себя «как истерички». Кричали и безутешно рыдали, их парализовало и они не могли двигаться, теряли дар речи и не реагировали ни на какие внешние стимулы, подвергались амнезиям и теряли сенсорные способности.

Власти пытались скрывать факт об огромном количестве психиатрических диагнозов (около 40% «ранений» среди британской армии пришлось на психические расстройства) и размещало этих солдат в военных госпиталях. Сами психиатрические диагнозы обосновывались физиологически: якобы это были следствия контузии от бомбежек. Был выработан и широко распространился термин «бомбовая травма», пущенный в ход британским психологом Чарльзом Майерсом. Однако, от этого термина вскоре пришлось отказаться, так как огромное число солдат с истерическими симптомами не были ни ранены, ни контужены. Пришлось признать, что дело в психической травме: истерические симптомы среди солдат-мужчин были напрямую связаны с продолжительной и постоянной угрозой их жизни, которую им было невозможно избежать.

Когда не стало возможности отрицать наличие массивной психической травмы в войсках, внимание профессионалов и общественного мнения, как и в случае в истерическими пациентками-женщинами, немедленно обратилось к рассмотрению «морального облика» страдающих военным неврозом солдат. Господствовало мнение о том, что НОРМАЛЬНЫЙ солдат должен чувствовать себя в бою как герой и не должен проявлять никаких эмоций. И, разумеется, НОРМАЛЬНЫЙ солдат не может испытывать страх. Таким образом, солдат, у которого обнаруживались симптомы военного невроза, в лучшем случае рассматривался как конституционно низшее человеческое существо, а в худшем — как негодяй и трус.

В медицинской среде той эпохи было в ходу определение «моральное убожество», которое и применялось в качестве диагноза к пациентам с симптомами военного невроза.

В качестве лечения рекомендовалось жёсткое обращение с пациентами, основанное на угрозах и наказаниях. Британский психиатр Льюис Йелланд, автор изданного в 1918 г. труда «Истерические расстройства на войне», рекомендовал (и применял) лечение электрошоком двигательных параличей и сенсорных расстройств. Жестокое обращение пациенты заслуживали, по мнению Йелланда, «за свою подлость, леность и трусость»: один из пациентов, потерявший дар речи в результате острого военного невроза, был привязан к стулу и подвержен токовым ударам в области горла в течение нескольких часов непрерывно до тех пор, пока не заговорил. Йелланд сопровождал «лечебную процедуру» словами:

«Ты должен вести себя как герой, как это от тебя требуется… Мужчина, побывавший в стольких боях, должен уметь контролировать себя».

В противоположность «традиционалистам» от психиатрии, в «прогрессивной» медицине того времени преобладало мнение о том, что военный невроз являлся настоящим психическим расстройством, которому могли быть подвержены все без исключения, даже солдаты с самым высоким боевым духом. Сторонники такого либерального подхода к проблеме военного невроза отстаивали необходимость гуманного обращения с пациентами и лечения, основанного на принципах психоанализа. Наиболее выдающимся представителем этого течения в психиатрии был д-р Вильям Риверс, профессор нейрофизиологии, психологии и антропологии в Кэмбридже. Во время войны Риверс работал в шотландском госпитале Крейглокхардт и его самым знаменитым пациентом стал Зигфрид Сассун, британский военный поэт. Официально Сассун не был подвержен военному неврозу, хотя был «раздражителен, неспокоен, его мучали кошмары, и он был склонен компульсивно и безрассудно подвергать себя риску в бою». В 1917 г. Сассун присоединился к пацифистскому движению, отказался вернуться на фронт и опубликовал «Декларацию солдата»:

«Эта декларация представляет собой сознательный вызов военной иерархии, так как я считаю, что эта бессмысленная война намеренно продолжается в интересах тех, кто имеет власть ее прекратить. Я — солдат. Я убежден, что действую в интересах солдат, и что эта война, в которую я верил как в дело защиты и освобождения, превратилась в захватническую агрессию… Я видел, как страдают солдаты, и страдал вместе с ними. Я не могу более принимать участие в этом и способствовать продлению страданий во имя злонамеренных и несправедливых целей».

«Декларация солдата» была приписана психическому коллапсу её автора, и Сассун был направлен на лечение в Крейглокхардт. Лечение, как и в военной психиатрии вообще, преследовало цель вернуть солдата в строй в кратчайшие сроки. Вильям Риверс не ставил под сомнение саму цель терапии, но в отношении своих пациентов применял метод «лечения разговором». Вместо унижений и наказаний, пациенты могли свободно рассказывать о том, что им пришлось пережить, и эти рассказы не расценивались как доказательства «немуженственности, лености и подлости». Терапия Риверса с точки зрения преследуемой цели — вернуть солдата в строй — оказалась успешной. Сассун вернулся на фронт, хотя его политические убеждения не изменились. Он сделал это из чувства верности товарищам, которые продолжали сражаться, чувства вины за свою персональную безопасность и чувства безнадежности в отношении своих одиночных протестов. Риверс же, со своей стороны, сформулировал два принципа, которые впоследствие были использованы американскими психиатрами во время Второй Мировой войны: во-первых, любой человек, независимо от личных качеств, может испытывать измененные состояния сознания под влиянием страха и во-вторых, этот страх может быть преодолен только чувством солдатской солидарности, которая оказалась сильнее, чем патриотизм, абстрактные принципы или ненависть к врагу.

Сассун выжил в войне и, как всякий выживший, провел остаток жизни в битве с военным неврозом. Он писал и переписывал воспоминания о войне, стараясь сохранить память о погибших, и отстаивал дело пацифизма. Хотя сам он смог избавиться от симптомов нервного расстройства до такой степени, что мог вести продуктивную жизнь, его постоянно преследовали мысли о тех, кому повезло меньше:

«Травма войны. Сколько коротких бомбежек отозвалось в умах выживших спустя много лет после тех страшных моментов, когда они смотрели на своих товарищей и улыбались им в то время, когда ад пытался покончить с ними всеми своими силами? То, что происходило тогда — ничто в сравнении с тем, что происходит теперь: в поту ночных кошмаров, в парализованных членах, в заикании. И самое страшное — это дезинтеграция и исчезновение тех замечательных личных качеств, которые делали людей такими доброжелательными, альтруистами и стоиками. Даже лучшие из людей опускаются и разлагаются в невысказываемой травме войны… Эти солдаты были замучены во имя цивилизации, и теперь этой самой цивилизации предстоит доказать, что их мучения не были грязным обманом».

Однако, по окончании войны интерес к психической травме быстро исчез. Хотя ветеранские госпитали были до отказа заполнены людьми со сложными психиатрическими диагнозами, само существование этих людей стало причиной стыда для общества, которое хотело только одного — забыть поскорее. Новые тексты, затрагивающие проблемы военного невроза появились только в 1939 году — это была работа американского психиатра Абрама Кардинера и антрополога Коры дю Буа «Индивид и общество», а затем книга Кардинера «Травматический военный невроз», опубликованная в 1941 году. Именно тогда были намечены основные линии травматического синдрома как он понимается сегодня. Заключения Кардинера во многом или полностью совпадают с формуловками Жане в отношении истерии. Фактически, Кардинер признавал в военном неврозе специфическую форму истерии, но понимал, что термин «истерия» из медицинского диагноза превратился в оскорбление, дискредитирущее пациента: он понимал, насколько удобно характеризовать психически травмированных людей как злонамеренных слабовольных индивидов с упорной склонностью к извращенности.

С началом Второй Мировой войны задача скорейшего восстановления боеспособности личного состава возникла вновь, а значит, военный невроз и психическая травма опять оказались в центре внимания. Американские психиатры старались выяснить, какие факторы могли служить защитой от острой травмы и способствовать быстрому выздоровлению.

Тезис Риверса о том, что лучшим защитным механизмом была эмоциональная связь между боевыми товарищами, был открыт вновь: был сформулирован принцип, согласно которому, постоянное во времени подвержение экстремальной опасности создавало экстремальную эмоциональную зависимость солдат в отношении своих товарищей и командиров.

Таким образом, стратегия терапии базировалась на минимальном сроке пребывания солдат с психической травмой вне группы товарищей. Собственно медицинская практика представляла собой техники гипноза и «наркосинтеза» (применения амитала натрия) — способов быстрой индукции измененных состояний сознания с целью активации и вербализации травматических воспоминаний. Хотя военные психиатры многократно предупреждали о том, что сами по себе активация и вербализация травматических воспоминаний не могли привести к выздоровлению, эти предупреждения мало кого интересовали. 80% американских солдат, госпитализированных с психиатрическим диагнозом, были выписаны через неделю пребывания в госпитале и возвращены в армию, 30% из них вернулись на передовую. Судьба этих людей никого не интересовала, ни во время боевых действий, ни после их окончания, вне контекста острой симптоматики психической травмы. С окончанием войны исследования и терапия психической травмы вновь исчезли из врачебной практики.

Как в случае истерии, так и в случае военного невроза, после первых моментов «растерянности», когда информация о не слишком приглядных сторонах общественно санкционированных и освященных практик стала достоянием гласности, консерватизм и реакция быстро перегруппировались , а их излюбленный метод — огульное отрицание, игнор, забвение — был применен в отношении военного невроза. Если в Первую Мировую войну он был предметом споров и дебатов, то во время Второй Мировой войны солдат просто «приводили в состояние функционального минимума» и возвращали на фронт, никаких разговоров о травмах, последствиях, причинах. Впоследствии, во время Вьетнамского конфликта не было даже этого: военные и врачи дружно делали вид, что американские солдаты «самые гуманные и высоко цивилизованные в мире», и что они защищают справедливость, пока группа ветеранов вьетнамской войны — в 1970г., точно как Сассун в 1917-ом, — не вернули свои награды и не предали гласности собственные — и чужие — преступления, совершенные во Вьетнаме. Эти ветераны организовали «группы критики», цель которых была не только в том, чтобы оказывать моральную поддержку друг другу, но и в том, чтобы сделать так, чтобы общество в очередной раз не смогло бы стигматизировать их, как нытиков и трусов, а затем благополучно забыть об их существовании.

Общественное движение ветеранов — в середине 70-х гг. функционировали уже сотни «групп критики» — добилось открытия специальных центров психологической помощи и проведения научного исследования последствий военного невроза. В 1980 Американская Психиатрическая Ассоциация включила в DSM-III (Diagnistic and Statistic Manual of Mental Disorders) новую диагностическую категорию «посттравматические стрессовые расстройства», которая практически во всем совпадала с описанным сорок лет назад «травматическим военным неврозом» Кардинера. Так много раз «забытая» и «вновь открытая» психическая травма наконец-то получила формальное признание в диагностическом каноне.

В конце XIX в. исследования истерии базировались на исследовании сексуальной травмы, но в то же время, тогда не существовало даже намека на понимание того, что насилие — домашнее и сексуальное — составляло повседневность жизни женщин. Фрейд случайно увидел эту правду и предпочел спрятаться от нее. Исследования психических расстройств ветеранов войн ХХ в. привело, в конце концов, к официальному признанию их травматической природы. И только к концу 70-х годов ХХ в. наконец-то был признан тот факт, что посттравматические расстройства наиболее часто наблюдаются не у ветеранов войн, а у женщин в мирное время.

Истинные условия, в которых жили — и живут — женщины в «демократических» (не говоря уже о других) обществах — до сих пор во многом остаются невидимыми за дымовой завесой «личного» и «интимного». Как и раньше, в наше время говорить открыто о сексуальном или «домашнем» [1] насилии — значит подвергнуться риску быть униженной, высмеянной или обвиненной во лжи. Женщины молчат, потому что боятся и стыдятся, а их молчание дает волю всем видам сексуальной и гендерной эксплуатации. Собственно, каких-то 30 лет назад не было даже названия для этих явлений, именно поэтому Бетти Фридан назвала в свое время эту проблему «проблемой без названия».

Когда женское движение в Америке и Канаде начало говорить о насилии в жизни женщин, оно начало делать это в рамках «групп осознания», похожих на «группы критики» ветеранов Вьетнама: это были группы, основанные на гарантиях конфиденциальности и на одном и том же императиве — говорить правду. Когда женщины рассказывали об изнасилованиях психотерапевтам, те не верили им и убеждали их в том, что они просто фантазируют. Когда женщины рассказывали о том же самом в «группах осознания», другие женщины им верили. Цель «групп осознания», как и «групп критики», состояла в том, чтобы добиться социальных изменений: жертвы сексуального насилия не только смогли помочь друг другу, но и объединились для коллективных действий в рамках феминистского движения.

Первый митинг, посвященный проблемам изнасилования ,был организован Радикальными Феминистками в Нью-Йорке в 1971 году. Первый Трибунал Преступлений против Женщин был организован в Брюсселе в 1976 году. Годом раньше в США, в рамках Национального Института Психиатрии был открыт исследовательский центр по изучению изнасилования. Героическая эра истерии — с доверием к пациенткам, с длинными личными собеседованиями как источником исследования — вернулась вновь: и эти исследования подтвердили тот факт, который Фрейд сто лет назад объявил фантазиями. Сексуальное насилие в отношении женщин и детей действительно эндемично в нашей культуре — и таковы же были результаты эпидимиологического исследования Дайаны Расселл (D.E.H. Russell- Sexual Exploitation: Rape, Child Sexual Abuse, and Sexual Harrassment, 1984) : одна из каждых четырех женщин была изнасилована, одна из каждых трех подверглась сексуальному насилию в детстве и в подростковом возрасте.

В 80-е годы впервые в истории изнасилование и сексуальное насилие были официально признаны преступлением, а не сексуальным актом. Трудно переоценить значение этой простой формулировки (не случайно за ее принятие пришлось долго бороться) — она напрямую противостояла идее о том, что сексуальное насилие удовлетворяет тайные желания женщин, мнение, распространенное не только в порнографии, но и в академических текстах.

Феминистки также обозначили истинную цель сексуального насилия как общественной практики: политический контроль, способ подчинения женщин посредством страха. Сьюзан Браунмиллер в своем историческом труде по теме изнасилования «Against Our Will: Men, Women and Rape», 1975, превратившем тему сексуального насилия в предмет общественных дебатов, обращает внимание именно на то, что применение угрозы сексуального насилия «есть сознательный процесс запугивания, с помощью которого все мужчины держат в страхевсех женщин».

Феминистское движение не только привлекло общественное внимание к проблеме сексуального насилия, но и потребовало действенных мер по защите жертв. Первый центр помощи жертвам сексуального насилия был создан в 1971г. В 1981г в США действовали сотни таких центров — они были организованы ВНЕ официальной системы здравоохранения и давали эмоциональную, юридическую и практическую поддержку жертвам. Активисты центров сопровождали женщин в больницы для освидетельствования и в полицию для дачи показаний, чтобы персонал данных учреждений, воспользовавшись эмоционально ранимым состоянием пострадавших, просто-напросто не выгнал бы их взашей. В 1972 было проведено исследование психических последствий изнасилования (оно проводилось на базе службы скорой помощи бостонской городской больницы) — за год туда обратились 92 женщины и 37 детей — жертвы изнасилования. У всех было выявлено общее восприятие изнасилования как реальной угрозы собственной жизни, присутствие страха быть убитыми или искалеченными. Психосоматические последствия изнасилования: бессонница, приступы паники, тошноты, ночные кошмары и симптомы диссоциации совпадали с симптоматикой пост-травматических расстройств, описанных на примере ветеранов войн.

Постепенно вскрывались всё новые и новые «области применения» сексуального насилия — оказалось, что большинство изнасилований совершалось не «незнакомцами и маньяками», а женихами, мужьями и родственниками жертв. Сексуальное насилие снова подтвердилось как форма принуждения, применяемого в отношении женщин в «семейной жизни». И вновь (как в исследованиях истерии Жане и Фрейда) исследования изнасилований в отношении взрослых женщин выявили пандемию сексуального абьюза в отношении детей.

Как и в случае исследований изнасилований, исследования «домашнего насилия» и сексуального абьюза в отношении детей, очень скоро вышли за рамки феминистского движения. И так же, как и в случае жертв изнасилования, были организованы центры помощи жертвам «домашнего насилия» и детского сексуального абьюза ВНЕ системы здравоохранения и правоохранительных органов. И вновь у жертв были «найдены» симптомы психической травмы. Леонора Уолкер назвала эти симптомы «синдромом битой женщины» (L. Walker «The Battered Woman» 1979) Только после 1980г, когда было официально признано существование посттравматического стрессового расстройства у ветеранов войн, стало очевидным, что психо-соматические расстройства у жертв изнасилований, «домашнего насилия» и инцеста были такими же, как и у выживших в боевых действиях. И самое страшное: эти симптомы сегодня те же, что и сто лет назад, когда они впервые были описаны как таковые (как психосоматические расстройства). Насилие в отношение женщин и детей продолжает по-прежнему осуществляться мужчинами безнаказанно и массово. Перефразируя написанное когда-то Зигфридом Сассуном, это насилие «намеренно продолжается в интересах тех, кто имеет власть его прекратить»

Сидеть и ждать, пока «они прекратят», конечно же, бессмысленно. Сексуальное насилие и насилие вообще — не надо обольщаться — не запрещено, оно регулируется обществом. А если не запрещено, то разрешено — логика агрессора проста.

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

два × четыре =