22.12.2013

«Загадка женственности». Глава 12. Прогрессирующая дегуманизация. Уютный концлагерь

Загадка женственности скрывает вопиющую пустоту существования домохозяйки, поощряя девушек избегать саморазвития, встав на путь «замещающего существования» или «невключения».

Голоса тех, кто выражает сожаление по поводу того, что американки забились под крышу своих домов, уверяют нас, что маятник уже качнулся в другую сторону. Но так ли это? Есть свидетельства, согласно которым дочерям энергичных, деятельных матерей, вернувшимся под домашний кров, чтобы примерить имидж домохозяйки, гораздо труднее выйти в большой мир, чем их матерям. За последние и пятнадцать лет в характере американских детей произошло на первый взгляд незаметное, но опасное изменение. Врачи, и психоаналитики и социологи с растущей тревогой отмечают, что с ними происходит нечто похожее на то, что случилось с их матерями. По наблюдениям специалистов, в американских детях усиливаются пугающие признаки пассивности, и изнеженности, скуки. Налицо своеобразный инфантилизм, в силу которого дети домохозяек не способны к усилию, терпеливому перенесению боли и душевного дискомфорта, к соблюдению дисциплины, необходимой, чтобы одержать победу на бейсбольном поле или поступить в колледж. Многие из них ведут себя как сомнамбулы, выполняющие то, что от них ждут, то, что делают другие, причем в состоянии полной .апатии и безволия. В 1960 году в одном из пригородов на Восточном побережье я слышала, как второкурсник прервал психиатра, который вел занятие, и задал не относящийся к делу вопрос:

«Как называется лекарство, которое дают, чтобы человек вошел в гипнотическое состояние и, проснувшись, знал все необходимое для экзамена?»

Той же зимой две девушки-попутчицы рассказали мне в поезде, что вместо предэкзаменационной зубрежки они ходят на вечеринки, «чтобы проветрить мозги». «Психологи доказали, — пояснила одна из них, — что, если получишь правильную ориентировку, выучишь все без труда». И добавила:

«Если профессор не в состоянии изложить материал так увлекательно, чтобы все само собой укладывалось в голове,— это его вина, а не наша».

Способный юноша, бросивший университет, сказал мне, что время, потраченное на учебу, оказалось потраченным впустую, ведь главное — интуитивное знание, а ему на факультете не обучали. Несколько недель он проработал на автозаправочной станции, месяц — в книжном магазине. Потом бросил работу и проводил время в полном безделье: вставал утром с постели, завтракал, ложился опять; даже ничего не читал. Такой же сомнамбулизм я наблюдала у тринадцатилетней девочки в богатом пригороде Уэст-Честера, когда изучала проблему беспорядочных половых связей среди подростков. Будучи очень одаренной, она тем не менее едва успевала в школе, ей трудно было приспособиться к требованиям педагогов. Казалось, что ей всегда скучно, неинтересно, что она вот-вот заснет. Она будто бы вечно пребывала в состоянии дремоты и, садясь после школы в машину к мальчикам, ищущим развлечений, походила на марионетку, которую кто-то дергает за веревочку. Это свойство подростков, не желающих взрослеть, заметили многие наблюдатели. Преподаватель из Техаса, обеспокоенный тем, что студенты не интересуются науками, которые хотели постигать, не прилагая усилий, обратил внимание также и на то, что им вообще ничего не интересно, включая занятия вне стен колледжа. Они всего лишь «убивали время». Судя по анкетам, в мире не было ничего, на что они могли бы потратить жизнь, равно как и ничего, что придавало бы смысл их существованию. Идеи, жизненные представления, то, что составляет прерогативу рода человеческого,— все это напрочь отсутствовало в их умах и никак не освещало их жизненный путь.

kinopoisk.ru

Кадр из к/ф «Выпускник»

Один из проницательнейших наших социологов, с помощью психоаналитиков пытаясь выявить суть происходящего в юном поколении изменения, назвал его базовым изменением американского характера. Эти исследователи усмотрели, что к худу или к добру, как знак здоровья или недуга, но тип индивида с сильным самосознанием сменялся аморфной индивидуальностью, ориентированной на других. В пятидесятых годах Дэвид Рисмен не нашел ни одного юноши, ни одной девушки с сильным чувством собственного «я», характерным для зрелого человека, хотя, как он пишет, поиски такой автономной личности велись в нескольких частных и государственных школах. В колледже Сары Лоуренс, где студенты всегда принимали активное участие в организации учебного процесса где было сильно студенческое самоуправление, выявилось, что новое поколение беспомощно, апатично, не способно воспринимать традиции свободы. Если организацию каких-тo мероприятий оставляли на их усмотрение, ничего не получалось; возможность составлять расписание в соответствии и с их собственными интересами не реализовывалась, потому что не проявлялось вообще никаких интересов. Гарольд Тейлор, тогдашний президент колледжа, описывал происшедшую перемену следующим образом:

«В то время как несколько лет назад можно было рассчитывать на инициативу студенчества в ведении своих дел, формировании новых организаций, выдвижении новых проектов социальной помощи нуждающимся или в интеллектуальной сфере, ныне становится ясно, что для многих студентов ответственность и самоуправление часто оказываются бременем, а не правом, которого следует добиваться… Студенты, которым была предоставлена полная свобода в организации быта и принятии решений, не желали пользоваться этой возможностью… Студенты все труднее справлялись с задачей развлекать себя, все охотнее предавались заранее кем-то организованным развлечениям, где им выпадала исключительно пассивная роль… Студенты проявляли неспособность строить планы на будущее и не обнаруживали никакой в нем заинтересованности».

Поначалу педагоги видели корень зла в консерватизме и осторожности как наследии эпохи маккартизма, в ощущении беспомощности, рожденной атомной угрозой; позднее перед лицом успехов русских в космосе политики и общества в целом принялись обвинять в этом грехе излишнюю мягкость системы образования. Но лучшие из педагогов отдавали себе отчет в том, что дело не в мягкотелости, а в пассивности, которую учащиеся сами привносят в школу, в этой пугающей «базовой пассивности, которая… требует героических усилий от тех, кто должен ежедневно преодолевать ее в школе и за пределами школьных стен». Физическая пассивность подрастающего поколения привела к физическому ослаблению, встревожившему наконец и Белый дом. Эмоциональная пассивность материализовалась в фигурах бородатых неряшливых битников, воплотивших в себе бесстрастный и бесцельный юношеский протест. Подростковая преступность в респектабельных районах начала уравниваться в масштабах с преступностью в районах трущоб, причем замешанным в ней оказывались дети из преуспевающих, благополучных, образованных семей, имеющих все «возможности» и «привилегии». Фильм под названием «Я был подростком Франкенштейном» не казался невинной забавой родителям из Уэст-Честера и Коннектикута, которых в шестидесятые годы терроризировали банды малолетних преступников и дети которых баловались на своих вечеринках в роскошных интерьерах наркотиками. Не забавлял этот фильм и старшее поколение округа Берген, дети которых были арестованы за вандализм на кладбище, и родителей дочек, которые в свои тринадцать лет организовали свою службу «девушек по вызову». Кроме бессмысленного вандализма можно вспомнить массовые хулиганства во Флориде, беспорядочные половые связи, распространение среди несовершеннолетних венерических заболеваний и рост случаев внебрачной беременности, массовый уход из школ и высших учебных заведений. Такова была изнанка этой пассивности. Для скучающих, ленивых, попрошайничающих детей единственным способом прервать монотонность ничем не занятого времени был «кикс». («Кикс» — термин из обихода джазовых музыкантов, приобретший к концу сороковых годов устойчивое обозначение удовольствия, получаемого от безнравственного поступка — прим. перев). Эта пассивность была уже не проблемой скуки — она сигнализировала о разрушении личности. Грозящая опасность была понята теми, кто изучал поведение американских солдат, попавших в плен в Корее в пятидесятые годы. Армейский врач, майор Кларенс Андерсон, которому разрешалось свободно передвигаться по лагерям военнопленных, обслуживая содержащийся там контингент, сделал такое наблюдение:

«Во всех лагерях, временных и постоянных, сильные всегда отнимали пищу у слабых. Пресечь это зло было невозможно, поскольку никакой дисциплины не соблюдалось вообще. Многие были ослаблены, и здоровые, вместо чтобы помочь им, напротив, всячески их притесняли. Повсеместно свирепствовала дизентерия, и из-за нее больные не могли передвигаться. Зимними ночами беспомощные больные дизентерией, изгонялись товарищами из казарм, их оставляли умирать на морозе».

Почти 38 процентов военнопленных умерли — такого уровня смертности не знала еще ни одна война, в которой принимали участие американцы, со времен Великой американской революции. Многие военнопленные, инертные, бездеятельные, пытались спастись, прячась от реальности. Они ничего не предпринимали, чтобы раздобыть еду, дрова, держать себя в чистоте, чтобы общаться с другими. Майора поразил тот факт, что эти американские солдаты были совсем лишены «присущей янки приспособляемости», умения справляться с новой ситуацией, хотя бы и простейшей. Он сделал следующее заключение: «Частично — но только частично — это было следствием психического шока, в которым их поверг плен. Но кроме того, это был результат просчетов в воспитании в детстве и юности, результат изнеживающих условий роста». Делая поправку на военную пропаганду психолог, занимающийся проблемами воспитания, прокомментировал эти слова:

«Безусловно, в развитии этих молодых ребят произошел чудовищный сдвиг: их жестокость, непорядочность, уязвимость ужасны. Я не нахожу иного слова, как разрушение личности. Правильное развитие может и обязательно должно готовить зрелость, суть которой в стабильном чувстве самости…»

В свете сказанного военнопленные в корейских лагерях представляют собой новый тип американца, воспитанного вопреки педагогической логике людьми, не обладающими характером и уровнем сознания, которые помешали бы культивировать тип личности с низким самосознанием«. Ошеломляющее признание того, что пассивное разрушенные личности является «небывалым историческим событием», пришло только тогда, когда оно уже заметно проявило себя в молодом поколении. Между тем апатичное, инфантильное, бездумное существо, какой-то недочеловек, в которого превращается новый американец, разительно напоминает «женственную» личность в том виде, в каком ее описывают сторонники загадочной женственности. Ну разве же основные черты женственности, которую Фрейд неразрывно связывал с биологией пола,— пассивность, низкий уровень самосознания, неразвитое суперэго, отказ от постановки труднодоступных целей, от амбициозных замыслов, готовность пренебречь собственными интересами, неспособность к абстрактному мышлению, отказ от деятельности во внешнем мире и замыкание в узком личном мирке, часто просто в каком-то воздушном замке,— разве это не те же самые свойства, которые характеризуют нынешнюю повальную пассивность? Как скажется появление в Америке юношей и девушек, чье развитие затормаживается на уровне инфантильной фантазии и бездействия? Юношество, в котором я заметила эти качества,— дети матерей, которые жили в пределах, очерченных для них загадочной женственностью. Они исполняли свою материнскую роль так, как предписывалось обществом. Некоторые из них имели способности выше средних, иногда высшее образование, но все они вели себя одинаково по отношению к детям, в которых видели единственный смысл жизни.

Кадр из к/ф "Завтрак у Тиффани"

Кадр из к/ф «Завтрак у Тиффани»

Одна мать, ужасно расстроенная тем, что ее сын с трудом учится читать, сказала мне, что, ожидая его возвращения домой с первыми отметками, «волновалась, как девчонка перед первым свиданием». Эта женщина была твердо убеждена, что учителя занижают способности ее ребенка. Другая мать жаловалась на то, как тяжело она переносила любое чувство дискомфорта, которое приходилось испытывать ее детям. Вот ее слова: «Я всегда позволяла им переворачивать в доме все вверх дном, строить домики в гостиной, не разбирая их целыми днями, так что мне самой негде было присесть и почитать. Я терпеть не могла заставлять их заниматься тем, что им было не по душе, даже принимать лекарства во время болезни. Мне было невыносимо видеть их страдающими, я не могла смотреть, когда они дрались или сердились на меня. Я всегда все понимала и проявляла терпение. Покидая их всего на несколько часов, я чувствовала себя виноватой. Меня волновала каждая страница в их тетрадках. Я всегда старалась быть хорошей матерью. Гордилась тем, что Стив не вступал в драки с соседскими ребятишками. И не подозревала неладного вплоть до той поры, пока у него не возникли проблемы в школе, когда он не хотел появляться в классе, боясь других ребят, а по ночам его мучили кошмары». А еще одна мать рассказала вот что: «Я думала, что должна быть дома всегда, когда они возвращаются из школы. Читала все рекомендуемые книги, чтобы быть в состоянии помогать им в уроках. Никогда я не чувствовала себя такой счастливой, как в те дни, когда помогала Мэри подготовить гардероб к колледжу. И была ужасно огорчена, когда она отказалась заниматься искусством. Это была моя мечта — до замужества, конечно. Может быть, следовало бы самой реализовывать свои мечты». Не думаю, чтобы это было простым совпадением: усиливающаяся пассивность и приверженность фантазиям так широко распространились среди юного поколения именно тогда, когда большая часть американок, в том числе самых способных и образованных, попала в плен мистификации женственности, диктующей им забыть свои мечты и жить только для детей. «Поглощение» личности ребенка его матерью, представительницей среднего класса,— процесс, который стал очевиден внимательным социологам еще в сороковые роды,— в дальнейшем приобретало все больший размах. Не имея значительных интересов за пределами дома, предоставив выполнение домашней работы механизмам, женщины могли почти без остатка отдаться культу ребенка. Даже когда дети достигали школьного возраста, матери с той же пылкостью отдавали им себя, подчас в буквальном смысле слова. Для многих из них отношения с детьми превратились в любовный роман или своеобразное слияние, «симбиоз». «Симбиоз» — термин биологический, он обозначает процесс, в результате которого, попросту говоря, два организма начинают жить как один. Когда эмбрион находится в материнской утробе, кровь матери поддерживает его жизнь; пища, которую она ест, питает его, кислород, которым она дышит, поступает в его организм, а продукты обмена выводятся через организм матери. Биологическое единство матери и ребенка, удивительное и очень сложное, существует изначально. Но в тот момент, когда обрезается пуповина, связывающая мать и дитя, ему приходит конец. Начиная с этого момента в «симбиозе» матери и ребенка, как утверждают психологи, материнская любовь играет роль внутриутробной жидкости, питающей плод. Она питает душу ребенка, пока он не будет готов к самостоятельной психологической жизни. Речь, таким образом, идет о том состоянии, когда мать и дитя сохраняют мистическое единство, они еще не разделены окончательно. Термин «симбиоз» в устах психологов-популяризаторов означает, что постоянная материнская забота абсолютно необходима для воспитания ребенка. Но вот этот термин начинает фигурировать в детских историях болезни. Похоже, что все больше и больше детских патологий вырастает из того симбиотического отношения к матери, которое не позволяет ребенку стать самостоятельным существом. Эти больные дети «воплощают» бессознательные желания матерей, те их мечты, которые они не переросли и не отбросили и теперь пытаются осуществить в своем ребенке. Термин «воплощение» используется в психотерапии для описания поведения пациента, находящегося в разладе с реальностью, и выражает бессознательные инфантильные желания или фантазии, В данном случае происходит воплощение фантазий не самого ребенка, а его матери. Врачи могут проследить те способы, с помощью которых мать неосознанно вырабатывает в своем ребенке поведение, оказывающее разрушительное воздействие на его становление. Известен случай, произошедший в Уэст-Честере, когда мать способствовала сексуальной распущенности своей тринадцатилетней дочери: она не только воспитала в ней обостренное внимание к своим женским чарам, совершенно игнорируя индивидуальность девочки, но, когда та вступила в пору полового созревания, внедрила в ее сознание собственные фантазии о проституции. Воплощение в жизнь мечтаний и фантазий родителей через детей не считается патологией только в том случае, если это не идет вразрез с природой самого ребенка и его наклонностями. Сколько романов (и историй болезней!) написано о том, как мальчик оказался плохим бизнесменом, потому что об этой карьере мечтал для него отец, в то время как сам он хотел стать, например, скрипачом, или о мальчике, попавшем в психбольницу как раз из-за того, что мать в своем изображении видела его великим музыкантом. Этот процесс и последние годы приобретает все более отчетливо патологический характер, потому что мечты матерей, которые приходится воплощать детям, все более инфантильны. Так и не ставшие зрелыми, матери все в большей степени оказываются вынужденными искать компенсации с помощью детей и нее меньше способны оторвать себя от ребенка. Таким образом, благодаря состоянию «симбиоза» именно ребенок удерживает в матери жизнь и именно ребенок в результате этого процесса разрушается как личность. Этот разрушительный «симбиоз» буквально встроен в механизм загадочной женственности. И процесс этот набирает обороты. Начавшись в одном поколении, он продолжается и другом. Мне представляются особенно важными следующие факторы:

  1. Препятствуя столкновению девочек с реальностью, лишая их практических занятий в школе и вне ее, обещая им волшебное исполнение желаний в замужестве, пропаганда загадочной женственности останавливает их развитие на уровне ребенка, замораживает личность и обрекает будущих женщин на неизбежную недоразвитость личностного стержня.
  2. Чем явственнее инфантилизм и низкое самосознание, тем раньше девушка начинает стремиться к «обретению себя» через роль матери и жены, тем неизбежнее ей придется жить исключительно ради мужа и детей. При этом ее связи с реальным миром и чувство самости будут ослабевать.
  3. Поскольку человеческий организм предполагает развитие, женщина, останавливающаяся в развитии, избирая для себя инфантильную роль домохозяйки, которая в дальнейшем заблокирует ее развитие, будет страдать от острой патологии, физической и эмоциональной. Материнство тоже будет носить все более и более патологический характер как но отношению к ней самой, так и к ее детям. Чем глубже инфантилизм матери, тем меньше ребенок окажется готовым стать сильной личностью в мире реальности. Матери с инфантильным «я» будут иметь еще более инфантильных детей, которые гораздо раньше уйдут в мир грез, отказавшись от контактов с действительностью.
  4. Знаки этого патологического отказа более очевидным образом сказываются на мальчиках, поскольку даже в детстве от них требуется выход в реальность, который для девочек закрыт загадкой женственности, предоставляющей им мир сексуальной фантазии. И уже сами эти ожидания вырабатывают у мальчиков более или менее сильное «я», а девочек делают жертвами или превращают в «психованных» мамаш эпохи прогрессирующей дегуманизации.

Психиатры и практикующие врачи из респектабельных пригородов рассказали мне, как проходит этот процесс. Один из них, Андрас Ангиал, описал его (причем не только применительно к женскому полу) как «невротическое уклонение от развития». Различают два способа уклонения. Один — «невключение». Человек живет своей жизнью: школа, работа, брак,— «производя определенные операции, но не отдаваясь этому процессу целиком». На первый взгляд кажется, что он живет нормальной жизнью, а на самом деле— «производит операции», и только. Второй способ Ангиал назвал «методом замещающего существования». Суть его — в систематическом отказе и подавлении собственной личности, в попытке заменить ее другой, «идеализированной абстрактной сущностью, абсолютная обтекаемость которой, лишенная каких бы то ни было оригинальных черт и импульсов, помогает безболезненно адаптироваться в среде».

Кадр из к/ф "Выпускник"

Кадр из к/ф «Выпускник»

Иными словами, речь идет о сознательном выборе для себя «расхожего клише», оттиражированного временем.

«Наиболее частым проявлением замещающего существования,

— считает Ангиал,

— является полная зависимость от другой личности, которую часто принимают за любовь. Такая исключительно сильная привязанность, однако, лишена самых существенных признаков настоящей любви — преданности, интуитивного взаимопонимания и удовольствия от самоотдачи. Напротив, эта привязанность отличается крайней пассивностью и стремится лишить партнера „собственной жизни“. Партнер тут нужен не в качестве личности, с которой можно соотнести себя; он потребен лишь для восполнения собственной пустоты, собственной ничтожности. Эта ничтожность, которая поначалу была воображаемой, в результате упорного подавления собственной личности становится вполне реальной. Попытки осуществиться в качестве другой личности не излечивают от чувства собственной пустоты. Подавление природных, спонтанных импульсов оставляет человека с ощущением болезненного эмоционального вакуума, близкого чувству небытия…»

«Невключенность» и «замещающее существование», делает вывод Ангиал, «можно расценить как попытку разрешить конфликт между импульсом роста и страхом оказаться перед лицом незнакомой ситуации», но, ослабляя на время давление обстоятельств, эти способы не помогут решить проблему радикально, «их результат — независимо от намерения— всегда уклонение от развития». «Невключенность» и «замещающее существование» составляют самую суть достигнутого ныне определения женской ценности. Именно с помощью этой тактики учат девушек реализовывать себя в своем женском качестве, именно по этим правилам живет сейчас большинство американок. Но если человеческий организм обладает внутренним импульсом к росту и максимальному самоосуществлению, неудивительно, что души и тела здоровых женщин начинают сопротивляться приспособлению к той роли, которая ограничивает развитие. Симптомы, озадачивающие врачей и психоаналитиков, являются сигналом, предупреждающим о том, что женщины не могут поступиться своей сущностью, реализацией своего самобытного «я» без борьбы. Я видела, как происходит эта борьба у женщин, которых я опрашивала, и у женщин из пригорода, где я сама живу. К сожалению, чаще всего эта борьба обречена на поражение. Одна молодая девушка, первая ученица в школе и последняя по успеваемости в колледже, отказалась от всех своих серьезных интересов, чтобы стать «своей» среди сверстников. Рано выйдя замуж, она играла роль обыкновенной домохозяйки, точно так же как в колледже играла роль «своей в доску». Не знаю, в какой именно момент она перестала понимать, что в ее жизни реально, а что — придумано, но, став матерью, она нередко бросалась на пол и колотила ногами, когда не могла справиться со своей трехлетней дочкой. В 38 лет она, пытаясь покончить с собой, вскрыла вены. Другая очень интеллигентная дама, которая оставила довольно успешно начавшуюся карьеру исследователя-онколога, чтобы превратиться в заурядную домохозяйку, накануне рождения ребенка перенесла тяжелейшую депрессию. Выздоровев, она так привязалась к своему дитяти, что в течение четырех месяцев неотлучно находилась при нем в яслях, потому что при каждой попытке его оставить он исступленно кричал. В первом классе по утрам у него случались приступы рвоты, потому что ему не хотелось расставаться с матерью. Его агрессивность на детской площадке сеяла опасность для всех вокруг. Когда соседский мальчик отнял у него бейсбольную биту, которой он собирался ударить кого-то из ребятишек по голове, мать жестко отреагировала на попытку «обидеть» ее ребенка. Но сама она едва ли могла с ним справиться. Через десяток лет, пройдя все этапы материнства в том виде, в каком они характерны для этой среды, с той поправкой, что совершенно неспособна была к строгому обращению с детьми, она стала чувствовать в себе все меньше и меньше жизненных сил, становилась все менее и менее уверенной в себе. Накануне того дня, когда ее нашли в подвале собственного безукоризненного дома с веревкой на шее, она водила детей на прием к педиатру и сделала необходимые распоряжения к предстоящей вечеринке по случаю дня рождения дочери. К самоубийству обитательницы благополучных районов прибегают не так уж часто, однако существуют и другие свидетельства того, что им приходится очень дорого оплачивать уклонение от развития. Сегодня никто не оспаривает тот факт, что женщина как биологический вид не слабее мужчины. В каждой возрастной группе умирает больше мужчин, чем женщин. Но с того времени, как американки ограничились в массе ролью домохозяек, они перестали жить радостно, целеустремленно, наслаждаясь самой жизнью, что является показателем здоровья. В пятидесятые годы психиатры, психоаналитики и врачи всех специальностей заметили, что «синдром домохозяйки» начинает приобретать все более выраженный патологический характер. Незначительные случайные недомогания — кровотечения, нервозность, утомляемость — стали сменяться у молодых домохозяек сердечными припадками, желудочными кровотечениями, гипертонией, бронхопневмониями, эмоциональный стресс углубился до невроза. В последнее десятилетие в некоторых солнечных регионах страны резко увеличилось число случаев так называемого «материнского психоза». Это депрессивное состояние, чреватое попытками самоубийства, которое связано с деторождением. Согласно данным, собранным доктором Ричардом Гордоном и его женой Кэтрин (он психиатр, она социальный психолог), в округе Берген в пятидесятых годах примерно одна из трех молодых матерей страдала депрессией или неврозом в связи с рождением ребенка. Сравните это с данными предшествующих исследований, по которым одно психическое расстройство приходилось на 400 беременностей, а в менее тяжелых случаях — одно на 80.

«В 1953-1957 годах,

— пишут супруги Гордон,

— в округе Берген каждая десятая из 746 взрослых пациенток, обращавшихся к психиатру, была молодой женщиной, недавно вышедшей замуж и заболевшей и период беременности и родов. Фактически молодые домохозяйки в возрасте от 18 до 44 лет страдали не только от родовой депрессии, но и от самых разных психических и психосоматических недугов, причем тяжесть заболевания возрастала, а сам этот контингент оказался основной группой среди такого рода пациентов. Число болеющих молодых женщин наполовину превышало число молодых мужей и в три раза количество больных в какой-либо иной группе. (Сходные данные получены и по другим регионам.) За период от начала и до конца десятилетия молодые домохозяйки обогнали мужчин по числу таких заболеваний, как сердечно-коронарная недостаточность, язва желудка, гипертония и бронхопневмония. В больнице, обслуживающей данный регион, женщины составляли 40 процентов больных язвой желудка».

Когда я беседовала с супругами Гордон, они отнесли распространение патологии среди женщин-домохозяек на счет «мобильности» местного населения, поскольку в давно освоенных областях и старых городах эти процессы выражены не столь явно. Тем не менее более «мобильные» мужчины не так подвержены заболеваниям, как их жены и дети. Предыдущие исследования депрессии беременных указывали на то, что женщины, успешно продвигающиеся по службе, иногда страдали в результате «ролевого конфликта», становясь домохозяйками. Но представительницы нового поколения, ставшие жертвами болезней, никогда не собирались делать карьеру, и никто не ждал от них ничего, кроме исполнения роли жены и матери. Гордоны подчеркивают, что их наблюдения не следует толковать в том смысле, что молодые женщины испытывают больше стрессов, чем их мужья; просто в силу некоторых причин женщины больше подвержены воздействию стресса. Может быть, причины эти в том, что они не справляются с той ролью, которую взяли на себя? Или, напротив, она слишком незначительна для них? Болезненные симптомы обнаруживаются не у всех женщин, рожающих детей; у некоторых из них этот процесс протекает вполне благополучно. Поражает, однако, одна общая для всех деталь: женщины, чьи расстройства зарегистрированы в истории болезни, прервали образование, не исчерпав своих возможностей. Они либо бросили колледж, либо ушли, не доучившись, из школы. Чаще всего они бросали учебу на втором курсе. Многие происходили из «наиболее репрессивных этнических групп» (итальянки и еврейки) или из небольших городков на Юге, где «женщины находятся под защитой мужчин и традиционно зависимы от них». Большинство этих женщин никогда не работали по специальности и не пробивались в жизни своими усилиями. Некоторые выполняли до замужества относительно простые обязанности или имели интересы, от которых отказались после брака. Но подавляющее большинство вообще не имело никаких амбиций, кроме желания выйти замуж за подходящего человека, причем на этом пути они стремились к осуществлению не только своей мечты, но и мечты своих матерей. Вот как описал мне их доктор Гордон:

«Это были ни к чему не приспособленные женщины. Они никогда ничем не занимались. Не могли даже организовать какой-нибудь общественной комитет. Им некуда было себя деть, они не умели ни работать, ни учиться. Многие даже не доучились в школе. Легче заиметь ребенка, чем получить высший балл. Они не были готовы пережить стресс, справиться с болью, с тяжелой работой. И как только сталкивались с трудностями, тут же ломались».

Кадр из к/ф "Завтрак у Тиффани"

Кадр из к/ф «Завтрак у Тиффани»

Может быть, именно в силу большей, чем у других женщин пассивности и зависимости эти пленницы пригородов подчас оказывались инфантильнее собственных детей. А дети обнаруживали пассивность и инфантилизм, причем особенно рано это проявлялось у мальчиков. Сегодня в детских психиатрических больницах подавляющее большинство составляют мальчики, а в клиниках для взрослых — женщины, точнее, домохозяйки. Не вдаваясь в теоретические подробности, приведу мнение одного психоаналитика:

«Действительно, женщин среди моих пациентов больше, чем мужчин. Их жалобы разнообразны, но, если заглянуть поглубже, в каждом случае обнаруживается одно и то же — внутренняя опустошенность. Это не комплекс неполноценности. Речь идет об ощущении собственной ничтожности. Беда в том, что у этих женщин нет никаких жизненных целей».

Другой доктор, работающий в психиатрической больнице, рассказал мне о молодой матери шестнадцатилетней девочки, которая после переезда за город семь лет назад занималась только своими детьми (если не считать незначительной благотворительной деятельности). Несмотря на постоянную тревогу за дочь («Я думаю о ней весь день — о том, что нее совсем нет друзей, или о том, попадет ли она в колледж»), она забыла день, когда дочь должна была сдавать вступительный экзамен.

«Ее обеспокоенность делами дочери была, в сущности, тревогой за себя самое и за состояние своих дел. Когда эти женщины страдают от того, что совершенно забывают о себе, дети отдаляются от них. Я вспоминаю о двухлетнем ребенке, у которого появились очень грозные симптомы в связи с тем, что он был лишен контакта с матерью. Целыми днями она безотлучно сидела дома. И при этом мне пришлось учить ее, как нужно общаться с малышом. Но все обучение такого рода идет насмарку, если мать не поймет, что ей необходимо прежде всего реализовать себя как личность. Быть все время на глазах у детей — не значит быть полезной им; иногда достаточно доли секунды, чтобы сделать для них нечто очень важное. И наоборот, мать может маячить перед ребенком день напролет и при этом быть незримой, потому что на самом деле она занята только собой. И ребенок начинает колотить ногами, биться в истерике, отказываясь расстаться с ней, когда его отправляют в ясли. Бывает, что девятилетней мальчик требует, чтобы мать сидела рядом с ним в ванной, ложилась вместе с ним, когда он засыпает. Иначе ему грозит нервный срыв. Мать отважно берется выполнять все его причуды. Но если бы она справилась с собственной ущербностью, она исполнила бы. и свой материнский долг. Ей прежде всего необходимо наполнить смыслом свое существование, стать самой собой, помогать детям расти, учить их справляться с реальностью и понимать чувства ребенка».

В другой клинике врач рассказал мне о матери, которая пришла в панику от того, что ее ребенок не мог учиться в школе, хотя его интеллект оценивался довольно высоко. Сама она бросила колледж, став домохозяйкой, и жила в ожидании, когда сын пойдет в школу, чтобы восполнить свою ущербность его успехами. Пока не удалось «оторвать» ее от сына с помощью терапии, он не воспринимал себя как отдельное существо. Поэтому он ничему не мог учиться самостоятельно, в том числе чтению. Как ни странно это звучит, сказал этот врач, но мать упомянутого ребенка, как и многие другие женщины, якобы «исполняющие женскую роль», «на самом деле исполняла самую что ни на есть мужскую роль»:

«Она всем распоряжалась, руководила жизнью детей, железной рукой вела дом, занималась плотницким ремеслом, вынуждала мужа браться за какие-то нелепые дела, следила за финансами и школьными успехами, а супругу оставалось только оплачивать счета».

В Уэст-Честере, чья школьная система всемирно известна, недавно обнаружилось, что выпускники, блестяще оканчивающие школу, в колледжах учились плохо и из них ничего путного не выходило. Исследование вскрыло психологическую причину, лежавшую в основе этого явления. Матери делали уроки за своих чад. Из-за этого обмана развитие детей затормозилось. Другой психоаналитик объясняет, каким образом преступность несовершеннолетних становится результатом воплощения детьми материнских фантазий с присущим последним инфантилизмом:

«Как правило, наиболее активный родитель — обычно мать, хотя отец всегда тем или иным образом вовлекается в этот процесс — бессознательно поощряет аморальное или антиобщественное поведение ребенка. Невротические претензии родителя… исполняются через поведение ребенка. Такие невротические запросы появляются либо из-за неспособности родителей удовлетворить их в мире взрослых, либо потому, что взросление самих родителей было остановлено в юности, а чаще всего — из-за сочетания обоих этих факторов».

Специалисты, работавшие с малолетними преступниками, увидели в этом явлении следы процесса дегуманизации, которому одна только любовь противостоять не в силах.«Симбиотическая» любовь или терпимость — то есть те формы, которые принимало материнское чувство в эпоху мистификации женственности,— не могут воспитать в ребенке социально ответственное существо с сильным характером. Для этого нужна зрелая мать с высоким уровнем самосознания и ощущением баланса между собственными сексуальными и прочими инстинктивными нуждами и ощущением себя членом общества.

«Необходима родительская твердость, которая свидетельствовала бы о том, что этот человек научился добиваться своих целей посредством практической деятельности».

Мне рассказали историю девятилетней девочки-воровки. Мать, покрывая ее, утверждала, что, мол, с возрастом это пройдет, и в словах ее сквозило собственное стремление к замещающему удовлетворению. И однажды девочка спросила врача:

«А когда моя мама сама что-нибудь украдет?»

Варианты прогрессирующей дегуманизации в своих крайних формах встречаются у детей, страдающих шизофренией (аутизмом), или, как их иногда называют, у «нетипичных» детей. Я посетила знаменитую клинику, где такие дети наблюдались почти двадцать лет. По отзывам персонала, за этот период случаи заболевания детей, когда их развитие не останавливается на уровне раннего детского возраста, участились. По поводу причин этого явления авторитетные врачи высказывают разные мнения, как, впрочем, и по поводу увеличения его масштабов,— кажущееся оно поскольку случаи такого рода просто чаще стали выявляться) или действительное. Вплоть до самого недавнего времени большинство таких детей считались умственно отсталыми. Однако при более тщательном изучении в условиях стационара выяснилось, что это явления совсем иного порядка, нежели необратимые случаи умственного отставания. Эти заболевания поддаются лечению. Дети с таким заболеванием часто отождествляют себя с вещами, с неодушевленными объектами — автомобилями, радиоприемниками и прочим, а также с животными — свиньями, собаками, кошками. Суть дела в том, что они не сложились как личность, чтобы справляться даже с самой непосредственно близкой реальностью. Они не выделяют себя как отдельное существо из окружающего мира; они существуют на уровне вещей, повинуясь инстинктивному биологическому импульсу, который не преобразовался в импульс человеческий. Что касается причин заболевания, то врачи поняли необходимость «обследовать личность матери, которая является посредником социализации ребенка». В больнице Детского центра Джеймса Джексона Путнема в Бостоне персонал проявил очень большую осторожность в выводах по поводу причин отклонений в здоровье маленьких пациентов. Все же один из врачей, с явным неудовольствием отметив увеличение потока больных «с утраченной личностью, разрушенной личностью, плохо развитой личностью», добавил:

«Нам давно известно, что, если у родителей проблемы с самосознанием, ребенок наверняка их унаследует».

Большинство матерей, у детей которых так и не развилось личностное самосознание, сами были «крайне незрелыми индивидами», хотя на первый взгляд «производили впечатление вполне нормальных». Они были очень зависимы от своих матерей, привнесли эту зависимость в свой ранний брак и «героически боролись за то, чтобы создать и удержать имидж прекрасной женщины, жены и матери».

«Необходимость быть матерью, надежда и ожидание, что благодаря этому она может реализоваться как личность, способная переживать глубокие чувства, столь отчаянны, что мог породить беспокойство, неустойчивость, страх потерпеть поражение,

— считает Беата Рэнк.

— Стараясь не проявлять материнских чувств открыто, она внимательно изучает новейшие методы воспитания и читает трактаты о физической и духовной гигиене». Ее постоянная забота о ребенке — не стихийная потребность, она основывается на «образе хорошей матери» и надежде, что «через идентификацию с ребенком, который есть ее плоть и кровь, она сумеет пережить радость настоящей любви, подлинного чувства».

В результате ребенок становится для матери неким существом, «кричащим по ночам», неодушевленным объектом. По мнению Беаты Рэнк, «пассивный, бездеятельным ребенок представляет собой меньшую угрозу, ибо он не слишком много требует от матери, которая вечно опасается, что обнаружится ее эмоциональная пустота, выявится, что она ледышка». Когда же ей становится ясно, что восполнить собственную ущербность посредством ребенка не удастся, она отчаянно пытается сохранить над ним контроль. В битве по приучению к горшку или в процессе отнимания от груди она стремится взять реванш. Ребенок превращается в сущую жертву — жертву материнской беспомощности, которая рождает в ней агрессивность, вырастающую в страсть к разрушению. Чтобы выжить, ребенку остается одно — уступить, сдаться на милость не только опасной матери, но и всего окружающего мира.

Итак, ребенок становится «вещью», или животным, или вечным странником, в бесцельных поисках слоняющимся по комнате, кружащим вдоль стен, словно в клетке, из которой ему хотелось бы вырваться. В этой больнице выявилось, что одна и та же модель заболевания встречается в нескольких поколениях одного семейства. Дегуманизация действительно прогрессирует.

article-1256922-08AA1E94000005DC-590_634x319

Исходя из этих наблюдений можно предположить, что выявленный исследователями конфликт двух поколений, по всей вероятности, существовал и между предыдущими поколениями и повторится в следующих, если только не будет блокирован терапевтическим вмешательством или ребенку не придет на помощь сильная фигура отца, на что, однако, опыт не позволяет нам надеяться.

Однако ни терапия, ни любовь недостаточны, чтобы помочь этим детям, если мать будет продолжать жить жизнью своего ребенка. Это подтвердилось в ходе моих бесед со многими женщинами, которые командовали дочерьми и воспитывали их либо в пассивной уступчивости, либо подталкивая к сексуальной распущенности. Одной из самых трагических из встреченных мною фигур была мать сомнамбулической тринадцатилетней девочки. Жена состоятельного чиновника, чья жизнь была наполнена всеми доступными этому кругу радостями, она слыла душой своего общества, но не имела никакого выхода во внешний мир. Жизнь мужа сосредоточивалась на работе, тонкостями которой он с женой не делился. И, пытаясь внести какой-то смысл в собственное существование, она толкнула дочь на сексуальную связь. Теперь она стала жить псевдосексуальными приключениями своей тринадцатилетней дочери, в буквальном смысле слова превратив ее в неодушевленный объект, в вещь, потому что чувства девочки еще не проснулись и она не была готова к такого рода переживаниям.

Целая команда врачей и консультантов пыталась помочь ее родителям, исходя из того, что, если удовлетворить сексуальные и эмоциональные потребности матери с помощью мужа, ей не придется искать их удовлетворения косвенным путем — посредством дочери, которая в таком случае сможет превратиться из «вещи» в одушевленное существо, в женщину. Поскольку у мужа было достаточно своих проблем и перспективы дождаться от него нежного внимания к жене выглядели весьма туманными, усилия консультантов были направлены на то, чтобы помочь матери найти какие-то другие жизненные интересы.

Но другим известным мне женщинам, которые прекратили развитие, выбрав для себя путь «замещающего существования» в отсутствии каких-либо значимых целей, даже самые любящие мужья не могли помочь остановить катастрофическое разрушение жизни — их собственной и жизни детей. Я видела, что происходит, когда женщины бессознательно толкают дочерей к ранней половой связи лишь потому, что сексуальное приключение в их глазах является единственным настоящим событием в жизни или знаком достижения определенного статуса, обретения идентификации. Сегодня эти дочери, исполнявшие мечты матерей, служившие их ущемленным амбициям тем способом, какой предполагает для этих целей общественное мнение, во многих случаях стали столь же неудовлетворенными, как и их матери. Они не побегут опрометью в полицейский участок предупредить о своей готовности убить мужа и ребенка, которые, мол, сделали из дома настоящий застенок для нее. Не все сыновья становятся жупелом для соседей и одноклассников, не все дочери, воплощая сексуальные фантазии матерей, беременеют к четырнадцати годам. Не все домохозяйки начинают прикладываться к бутылке с одиннадцати утра, чтобы не слышать гула посудомоечной машины или сушилки — единственных звуков, раздающихся в пустом доме, когда дети один за другим убегают в школу. Но в таких местах, как округ Берген, число «разъездов» за десятилетие увеличилось па 100 процентов. В результате способные, заряженные тщеславием мужчины продолжали свой профессиональный рост и городах, а их жены, избегающие этого роста благодаря «замещающему существованию» или «невключенности», исполняли свою женскую роль дома. Пока еще дети не покинули родительское гнездо, пока там был муж, жены, все чаще страдая от всяческих недугов, как правило, выздоравливали. Но за десятилетие в пятидесятых годах в округе Берген резко скакнуло вверх количество самоубийств женщин, перешагнувших возрастной рубеж в сорок пять лет, чьи дети выросли и уехали из дома, а также число женщин, попавших в психиатрические лечебницы. Домохозяйки, которых пришлось госпитализировать и которые не могли быстро восстановить здоровье, принадлежали к категории тех, кто никогда не применял своих способностей вне дома.

Общее падение уровня нравственного здоровья в результате того, что все большее число женщин, воспитанных идеями загадочной женственности, перешагивают порог сорокалетия,— это вопрос теории. Но прогрессирующая инфантилизация их сыновей и дочерей, сказывающаяся в резком увеличении числа ранних браков, стала уже тревожной реальностью. В марте 1962 года на национальной конференции Ассоциации исследований детства новая волна ранних браков, которые прежде рассматривались как показатель «эмоциональной зрелости» молодого поколения, была наконец признана симптомом, свидетельствующим о его инфантилизации. Специалисты по проблемам семьи единодушно сошлись на том, что миллионы юных американцев, которые вступили в брак в шестидесятые годы, не достигнув двадцатилетия, не вошли в зрелость и не преодолели свою эмоциональную зависимость, в силу чего и устремились к браку в поисках золотого ключика, открывающего ворота во взрослый мир, помогающего волшебным образом решить проблемы, с которыми сами они справиться не могут. Этих инфантильных женихов и невест назвали жертвами «болезненной, томительной любви к детям».

«Немало девушек согласятся с тем, что желают выйти замуж, чтобы избежать тяжелого труда,

— пишет Оскар Штернбах.

— Они лелеют мечты о тихой пристани, где о них позаботятся и где они проведут свои дни без хлопот, не считая, конечно, приятных волнений, связанных с меблировкой, необременительной работой по дому, поездками в город за покупками, общением с детьми и любезными соседями.

Муж в этих мечтах занимает не главное место, но наделяется чертами сильного, надежного, властного отца и мягкой, уступчивой, готовой к самопожертвованию матери. Молодые люди в качестве причин, толкающих их на брак, чаще всего называют желание иметь в доме женщину, которая заменила бы им мать, а также постоянную партнершу для половых сношений. Получается, что заключение брака, которое должно предполагать зрелость и самостоятельность, на самом деле реализует надежду на сохранение своей зависимости, на продление детства и удержание за собой связанных с ним привилегий при освобождении от соответствующих ограничений».

В качестве одного из зловещих признаков инфантилизма можно назвать растущее немотивированное насилие в среде молодых родителей по отношению к детям. В докладе одного психиатра я прочла, что юные жены реагировали на холодное бессердечие мужей тем, что становились еще пассивнее и несамостоятельнее, вплоть до того, что буквально переставали двигаться, не могли сделать и шага без посторонней помощи. Это не вызывало усиления любви со стороны супруга, напротив, делало мужчин еще грубее. Что же получалось, когда жены не отваживались отвечать на гнев мужей? Вот какой случай описывает журнал «Тайм» от 20 июня 1962 года в статье под названием «Диагноз: ребенок избит»:

«Увы, для врачей это происшествие не редкость. Малышей, которым не исполнилось и трех лет, приносят в больницу со множеством переломов, иногда даже с переломом черепа. Родители демонстрируют обеспокоенность, утверждают, что ребенок выпал из кроватки или свалился с лестницы либо его побил дружок. Но рентгеновский снимок и хирургический осмотр свидетельствуют о том, что ребенок избит родителями».

Группа исследователей из Колорадского университета получила сведения из семидесяти одной больницы за один только год согласно им, 33 ребенка умерли, 85 перенесли тяжелые черепно-мозговые травмы. Родители, которые «били и щипали детей, выворачивали им руки, били молотком или ременной пряжкой, жгли сигаретой или электричеством», проживали не только в бедных районах, но и в роскошных особняках.

Родитель, которому обычно подворачивается случай избить ребенка,— это, конечно, мать. Молодая мамаша четверых детей, признаваясь доктору в желании покончить с собой, сказала:

«Не вижу причин жить дальше. Мне нечего ждать от жизни. Мы с Джимом даже не разговариваем ни о чем, кроме счетов и ремонта дома. Я знаю, его бесит, что он выглядит стариком, хотя годами молод, и во всем он винит меня, потому что мы поженились по моему настоянию. И хуже всего то, что я завидую собственным детям. Прямо ненавижу их, потому что у них вся жизнь впереди, а моя кончилась».

Наверное, в таком совпадении есть свой символический смысл: на той же неделе на страницах «Нью-Йорк таймс ревью» было отмечено впервые распространившееся в немалых масштабах пристрастие взрослых читателей к книжкам о любви людей и животных. За целых полвека в американских списках бестселлеров не фигурировало столько книг о животных, сколько их появилось в период с 1959 но 1962 год. Рассказы о животных всегда были главным образом детским чтением, а взрослых более интересовали люди. (Есть такой психологический тест, согласно которому предпочтение, отдаваемое животным по сравнению с человеком, есть признак инфантильности.) Итак, прогрессирующая дегуманизация за последние пятнадцать лет прошла путь от «болезненной любви к детям», от чрезмерного интереса к физической стороне секса, разлученного с настоящим чувством, до любви между человеком и животным. Каков же будет итог этого процесса?

На мой взгляд, итога не будет вообще. Загадка женственности скрывает вопиющую пустоту существования домохозяйки, поощряя девушек избегать саморазвития, встав на путь «замещающего существования» или «невключения». Мы слишком далеко зашли с обвинениями или сожалениями по адресу матерей, «пожирающих» детей своих, сеющих семена прогрессирующей дегуманизации, не достигнув уровня зрелости. Но так ли уж виновата мать, не пришло ли время разбить предрассудок, разбудить всех спящих красавиц, не желающих взрослеть и жить своей жизнью? Принцев на всех не хватит, да и компетентных врачей тоже. Эту задачу должно взять на себя общество и каждая конкретная женщина. Потому что беда не в силе женщины, а в ее слабости, пассивности, детской несамостоятельности и незрелости, что обычно сходит за «женственность». Наше общество по мере сил побуждает мальчиков расти, выносить тяжесть взросления, приучает к труду, заставляет двигаться. Почему к тому же самому не подталкивают девочек, почему не побуждают их воспитывать в себе личность, способную покончить с искусственно навязываемой дилеммой женственности и человечности.

Vintage+egreeting_mothersday+(Medium)

Пора прекратить прекраснодушные увещевания любить своих детей и трезво осмыслить противоречие между требованием мистификаторов женственности заточить жену и мать в стенах ее дома и тем неоспоримым фактом, что покончить с детской психопатологией можно лишь в том случае, если мать обратит внимание на развитие собственной личности и перестанет паразитировать на ребенке. Пора остановить обращенные к женщинам призывы не терять женственность, коль скоро именно здесь заложен корень пассивности и несамостоятельности, которые в свою очередь лишают сексуальную жизнь человечности, вызывают непомерные требования к мужьям и заставляют сыновей наследовать все ту же апатию.

Не будет преувеличением сказать, что стагнация, в которой пребывают миллионы американок,— это недуг, заболевание в форме прогрессирующего расслабления личностного стержня, передающееся детям именно в тот период, когда общество требует от своих членов сильного «я», сильного настолько, чтобы помочь им сохранить индивидуальность в условиях непредсказуемо меняющейся среды существования. Сила женщины — не причина, а лекарство от этой болезни. Только когда женщинам позволят в полной мере использовать свою силу, развивать свои способности, только тогда будет развеяна мистификация женственности и остановлена прогрессирующая дегуманизация. А пока что большинство женщин, будучи домохозяйками, не могут реализовать себя как личности.

Крайне важно понять, что сами условия существования домохозяйки рождают ощущение опустошенности, небытия, ничтожности. Есть такие аспекты роли домохозяйки, которые даже для женщины, обладающей здравым умом, делают невозможным восстановление идентификации, самосознания, без чего человек — мужчина или женщина — не чувствует себя реально живущим. Я убеждена, что в современной Америке для одаренных женщин в статусе домохозяйки таится еще одна опасность. Женщинам, с детства приспосабливающимся к роли домохозяйки, вырастающим с этой мечтой, грозит не меньшая беда, чем узникам концентрационных лагерей и тем, кто отказывался верить в их существование.

Беспристрастное исследование причин того, почему женщина-домохозяйка слишком легко расстается с чувством собственного «я», навело на сравнение с результатами наблюдений за поведением узников нацистских концлагерей. В этих специально созданных для расчеловечивания человека декорациях узники превращались в ходячие трупы, в живых мертвецов. Приспосабливаясь к лагерным условиям, люди теряли свою идентификацию и почти равнодушно шли навстречу смерти. Как ни странно, этот результат достигался отнюдь не пытками и зверствами охранников, а условиями, похожими на те, что разрушают идентификацию американок, обитающих в своих уютных домах.

Узников концлагерей принуждали принять поведение ребенка, расстаться со своей индивидуальностью и смешаться с аморфной людской массой. Способность к самоопределению, способность предвидеть будущее и готовиться к нему планомерно и систематически разрушались. Этот процесс постепенной дегуманизации происходил незаметно и завершался в конце концов разрушением чувства собственного достоинства. Этот процесс был подробно описан психологом и психоаналитиком Бруно Беттельхаймом по его собственным наблюдениям в бытность узником Дахау и Бухенвальда в 1939 году.

По прибытии в концлагерь заключенные были грубо отрезаны от своих прежних интересов. Уже одно это нанесло сокрушительный удар по их самосознанию и физическому самочувствию. Очень немногие сохранили способность сосредоточиваться на том, что интересовало их в прошлом. Но в одиночку это было еще труднее; простая попытка побеседовать с кем-нибудь на интересующую тему, обнаружить заинтересованность в чем-либо вызывала враждебную реакцию. На первых порах новички еще старались цепляться за прошлую жизнь, но «старожилов волновало только одно — выживание».

Для заключенных мир лагеря становился единственной реальностью. Их бытие свели до уровня примитивных потребностей, у них отняли частную жизнь, они не получали никаких сигналов из внешнего мира. Но вдобавок их еще вынуждали проводить почти все время в изнурительном труде — и не ради того, чтобы довести до полного физического изнеможения, а потому, что этот труд, бесконечный, монотонный, не требующий умственного усилия, не приносящий радости, бессмысленный, подчиненный ритму движения механизмов или темпу работы других несчастных, никак не затрагивал личность узника, исключал всякую инициативу, закрывал все лазейки для самовыражения.

И чем в большей степени узники поступались своей идентичностью, тем сильнее овладевал ими страх, что они теряют свою половую потенцию, тем глубже они погружались в болото примитивных потребностей. Лишиться индивидуальности, потеряться в безликой массе, «почувствовать, что все в одной лодке», значило для них обрести ощущение благополучия. Как ни странно, в этих условиях не возникало настоящих дружеских отношений. Даже беседа — любимое времяпровождение, помогавшее скрасить безысходность, — быстро утрачивала смысл. Зато в людях накапливалась ярость. Однако эта ярость миллионов, которая могла бы прорвать колючую проволоку и заставить умолкнуть автоматы, оказалась направленной не вовне, а на самых слабейших. И это делало всю массу заключенных все более зависимой, а охрана и колючка казались еще более непреодолимыми.

Как было сказано, не эсэсовцы, а сами заключенные сделались злейшими своими врагами. Не в силах взглянуть на ситуацию в ее реальном свете — ибо отрицалась сама реальность их положения,— они в конце концов «приспосабливались» к лагерю как к обычной жизни, попадали в ловушку, устроенную собственной мыслью. Автоматы эсэсовцев не могли бы удержать их всех в повиновении. Они сами стерегли себя, сочтя концлагерь единственной и абсолютной реальностью, отрезав себя от прошлого, от ответственности и настоящем и от перспектив в будущем. Те, кто выжил, кто не умер и не был уничтожен, как раз и сохранили в достаточной степени ценности взрослого мира и интересы, составившие сущность их личностного самосознания.

Все это представляется бесконечно далеким от беспечного и существования американской домохозяйки. Но не является ли ее дом своеобразным концлагерем? Не тем ли же способом женщины, живущие по образу, предначертанному мифом о женственности, заточили себя в стенах своего дома и научились «приспосабливаться» к своей биологической роли. Стали зависимыми, пассивными, инфантильными; они отказались от взрослого отношения к жизни и ограничились существованием на уровне еды и вещей. Работа, которую они выполняют, не требует способностей взрослого человека; она бесконечна, монотонна, неблагодарна. Американки, конечно, не подлежат массовому истреблению, но их ум и чувства медленно умирают. Так же как узники концлагерей, те американские домохозяйки, которые сумели противостоять умиранию, смогли сберечь свой личностный стержень, не утратили связь с внешним миром, сохранили способность творчеству. Это женщины с сильным духом и ясным умом, отказавшиеся смириться с биологической ролью, которую им пытались отвести.

Как часто образование обвиняли в том, что оно-де препятствует американкам «приспособиться» к роли домохозяйки. Но если образование, которое стимулирует развитие личности, которое отбирает в свою сокровищницу все лучшее, созданное человечеством, и дает человеку возможность своими руками строить свое будущее, если оно помогает все большему числу американок понять, что они попали в ловушку и из нее следует выбраться, значит, сами женщины переросли эту роль.

Нельзя сохранить личность, долгое время приспосабливаясь к обстоятельствам. Человеку не под силу выдержать саморасщепление, внешне прилаживаясь к одной реальности, а в душе тая ценности, которые ею отрицаются. Уютный концлагерь, в ворота которого вошли американки,— именно такая реальность, такая цепь связей, которая блокирует путь взросления. Приспосабливаясь к ней, женщина обрекает свой разум на состояние детской наивности, уходит от индивидуальной идентификации, чтобы безликим биороботом присоединиться к массе себе подобных. Она становится недочеловеком, послушно реагирующим на внешнее воздействие и оказывающим такое же жесткое воздействие на мужа и детей. И чем дольше она приспосабливается, тем меньше чувствует себя по-настоящему живой. Она ищет убежища в приобретении вещей, прячет страх потерять свое человеческое качество. Испытывая его сексуальностью, она живет либо чужой жизнью, либо фантазией, либо конкретной жизнью своих домашних. Она не желает слышать о внешнем мире она убеждена, что ничего не может изменить ни в нем, ни даже в собственном существовании. И сколько бы она ни пыталась доказать себе, что отречение от собственной личности — необходимая жертва, принесенная ради детей и мужа это ей не удается. Таким образом, страх в ее душе вытесняется агрессивной энергией, которую она не решается направить против мужа, стыдится использовать в отношении своих детей и в конце концов обращает на самое себя, ощущая при этом, что уже почти перестает существовать. Тем не менее в условиях ее уютного концлагеря, как и в настоящем застенке, остается нечто такое, что сопротивляется смерти.

Описывая незабываемый опыт существования в концлагере, Беттельхайм вспоминает одну историю. Группу раздетых донага узников — больше похожих не на людей, а на послушных роботов — выстроили перед входом в газовую камеру. Офицер-эсэсовец, узнав, что одна из узниц — бывшая танцовщица, приказал станцевать для него. Она повиновалась, но во время танца, приблизившись к нему, выхватила у него пистолет и застрелила его. Ее убили прямо на месте. Вспоминая об этом, Беттельхайм задавался вопросом: «Может быть, начав танец в жутких декорациях лагеря, она снова почувствовала себя человеком? Ее выделили из толпы, признали в ней индивидуальность, велели продемонстрировать то, что когда-то составляло ее призвание. Она перестала быть „номером таким-то“, безымянным расчеловеченным существом; она вновь, как в былые дни, стала танцовщицей. Мгновенное преображение вызвало в ней личностную реакцию, заставившую ее убить врага, желавшего ее гибели, хотя она понимала, что за это ей придется умереть. На фоне сотен тысяч живых мертвецов, безропотно шествовавших к могиле, этот единичный пример свидетельствует о том, что личность, если она еще не окончательно разрушена, может в один момент возродиться, пожелай человек перестать числить себя винтиком системы. На свой страх и риск распорядившись утраченной свободой, память о которой лагерь не смог уничтожить окончательно, эта танцовщица стряхнула с себя тюремные оковы. Чтобы вновь испытать чувство независимости, она поставила на карту свою жизнь».

Домик в пригороде внешне не похож на немецкий концлагерь, и американским домохозяйкам не грозит газовая камера. Но они тоже оказались в плену и, чтобы освободиться, должны, подобно той танцовщице, наконец распорядиться свободой и возродить в себе чувство собственной значимости. Им необходимо отказаться от существования в качестве безымянных манипулируемых созданий и вновь зажить своей жизнью, одухотворенной свободно выбранной целью. Им необходимо начать развиваться.

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

пять × 4 =