13.10.2013

«Загадка женственности». Глава 2. Счастливая жена. Героиня

Загадка женственности обладает такой силой, что, вырастая, женщины уже не знают, что у них есть желания и способности, которые она запрещает иметь. Но такая загадка, поворачивающая вспять тенденции развития целого столетия, не может прижиться по всей стране за короткое время, на то должны быть причины.

Почему же так много американских жен в течение стольких лет страдают от отчаяния, которое они не могут выразить и которое причиняет им такую боль, причем каждая считает, что страдает только она?

«Я даже была готова расплакаться от облегчения, узнав, что и другие охвачены тем же внутренним беспокойством»,

— написала мне одна молодая мать из штата Коннектикут после того, как появились мои первые публикации об этой проблеме. Другая женщина из небольшого городка в штате Огайо писала:

«Временами, когда мне казалось, что единственный выход это пойти к психиатру, такое подступало раздражение, горечь и общее разочарование — а это было довольно часто, я и подумать не могла, что сотни других женщин испытывают то же самое. Я чувствовала себя совершенно одинокой».

А вот что я прочитала в письме домохозяйки из Хьюстона, штат Техас:

«У меня такое ощущение, что только у меня одной такая проблема, и именно от этого так тяжело. Я благодарю Бога, что он дал мне семью, дом и возможность заботиться о них, но ведь моя жизнь не кончается на этом. Я словно проснулась, узнав, что здесь нет ничего странного и мне больше не надо стыдиться, что я хочу чего-то большего».

Тягостное молчание, вызванное сознанием вины, и огромное облегчение, испытываемое после того, как наконец-то дашь волю чувствам,— все это знакомые психологические симптомы. Что именно, какую часть себя подавляют сегодня столько женщин? В наш век, знакомый с работами Фрейда, подозрение в первую очередь падает на секс. Но это незнакомое чувство беспокойства, скорее всего, не связано с сексом; женщинам на самом деле говорить о нем гораздо труднее, чем о сексе. Может быть, это часть собственного «я», которую прячут они в себе так же глубоко, как прятали сексуальные чувства женщины викторианской эпохи?

Если женщине действительно приходится что-то подавлять в себе, то она может догадываться об этом не более, чем викторианка о своих сексуальных запросах. Ведь образ настоящей женщины, в соответствии с которым жили женщины викторианской эпохи, просто не содержал такого понятия, как секс. Возможно, в том имидже, на который равняются современные американки, — имидже спокойной и уравновешенной школьницы, предмета всеобщей гордости, затем — влюбленной студентки и наконец — жены-домохозяйки, провожающей и встречающей мужа и окруженной детьми, возможно, в этом имидже тоже чего-то недостает? Этот образ, созданный женскими журналами, рекламой, телевидением, фильмами, романами, статьями и книгами специалистов по семье и браку, детской психологии, сексу, а также популярными брошюрами по социологии и психоанализу, формирует сегодня жизнь женщин и отражает их мечты. Может быть, он, подобно тому как сон содержит ответ на невыраженное желание спящего, содержит решение проблемы, у которой нет названия. Но в механизме умственного восприятия существует своеобразный датчик, который срабатывает, если этот образ вступает в противоречие с реальностью. Он «подавал сигналы» и мне, когда я видела, что чувству молчаливого отчаяния стольких женщин нет места в образе современной американской домохозяйки, который я сама же помогала создавать, работая в женских журналах. Что же отсутствует в образе, который формирует стремление американских женщин достичь исполнения своего предназначения как жены и матери? Чего же нет в этом образе, отражающем и формирующем личность женщин Америки сегодня?

В начале шестидесятых годов журнал для женщин «Макколз» быстрее всех увеличивал свои тиражи по сравнению с остальными журналами того же профиля. Содержание его с большой точностью отражает представляемый наиболее популярными журналами образ американской женщины и отчасти создаваемый этими же журналами. Вот полный перечень публикаций типичного номера «Макколза» (июль 1960):

  1. Вводная статья, посвященная «убыстряющемуся облысению женщин», вызванному слишком частым применением щетки и красок для волос.
  2. Набранное крупным шрифтом длинное стихотворение о ребенке под названием «Мальчик есть мальчик».
  3. Небольшой рассказ о том, как молоденькая девушка, которой нет еще и двадцати лет и которая не учится в колледже, уводит парня у способной студентки.
  4. Рассказик о том, что испытывает младенец, когда он выбрасывает бутылочку из кроватки.
  5. Первая часть описания герцогом Виндзорским своей «сегодняшней» личной жизни под заголовком «Наша жизнь с герцогиней и как мы проводим время. Какое влияние оказывает на меня одежда».
  6. Короткий рассказ о том, как девятнадцатилетнюю девушку отправили в «школу обаяния», чтобы обучить искусству «делать глазки» и проигрывать в теннис («Тебе уже девятнадцать, и, как принято у нас в Америке, я имею право, юридически и материально, позволить какому-нибудь безусому юнцу похитить тебя, чтобы жить в однокомнатной квартирке Гринвич-Вилледжа, пока он там учится всяким премудростям, как продавать ценные бумаги. Но ни один дурак этого не сделает, если ты будешь отражать его мячи и выигрывать»).
  7. История о том, как во время медового месяца, играя в Лас-Вегасе, поссорились молодожены и потом мучились, пытаясь спать в отдельных спальнях.
  8. Статья о том, как преодолеть комплекс неполноценности.
  9. Рассказ под названием «День свадьбы».
  10. Рассказ о матери тинэйджера, которая учится танцевать рок-н-ролл.
  11. Шесть страниц с очаровательными фотографиями манекенщиц в одежде для беременных.
  12. Четыре страницы под общим заголовком «Худейте так, как это делают манекенщицы».
  13. Статья о задержках авиарейсов.
  14. Выкройки для тех, кто шьет сам.
  15. Выкройки, которые превратят «складные ширмы в восхитительное волшебство».
  16. Статья под заголовком «Глубокие знания помогают второй раз выйти замуж».
  17. «Удачный пикник», материал, демонстрирующий «настоящего американца, в поварском колпаке и с вилкой в руке, на террасе, на задней веранде, во внутреннем дворике и на природе, который смотрит, как на вертеле жарится приготовленное им мясо. И его жену, без которой пикник никогда не был бы таким потрясающим летним событием, каким он, безусловно, является…»

В журнале на второй странице также регулярно печатались коротенькие колонки «На заметку» о новых лекарствах и последних достижениях в медицине, уходе за детьми, статьи Клэр Люс и Элеоноры Рузвельт, а кроме того, «Шпильки» и подборка читательских писем.

Образ, проступающий со страниц этого толстого красочного журнала, — образ молодой и раскованной женщины, почти ребенка; воздушной и женственной, пассивной, веселой и довольной своим миром спальни и кухни, секса, детей и дома. Журнал, конечно, не обходит стороной секс; единственная страсть, единственное стремление, единственно допустимая цель — поиски мужчины. Журнал пестрит фотографиями продуктов и еды, одежды, косметики, мебели и молодых женских тел, но где же мир мыслей и идей, где духовная жизнь? В соответствии с образом, который подает журнал, женщины делают только домашнюю работу и работают над тем, чтобы сохранить свое тело красивым, чтобы найти и удержать мужчину.

Таков был образ американской женщины в тот год, когда Кастро осуществил революцию на Кубе и люди готовились к выходу в космос; в тот год, когда на Африканском континенте появились новые государства и создание сверхзвукового самолета расстроило встречу в верхах; в год, когда художники пикетировали музей, выражая протест гегемонии абстрактного искусства; физики подошли к пониманию антивещества; астрономы, имея на вооружении новый радиотелескоп, изменили концепцию расширения Вселенной, биологи сделали кардинальное открытие на пути к разгадке основ жизни, а негритянские юноши из школ южных штатов впервые за всю историю, начиная с Гражданской войны, заставили Соединенные Штаты почувствовать, что такое истинная демократия. Но этот журнал, печатавшийся более чем пятимиллионным тиражом для женщин, которые почти все окончили среднюю школу, а половина из них — колледж, не содержал почти никакого упоминания о мире за пределами их дома. В Америке во второй половине двадцатого века интересы женщины ограничивались собственным телом и его красотой, искусством очаровывать мужчину, вынашиванием ребенка и обслуживанием мужа, заботой о детях и доме. И ни один журнал ни в одном номере не отступил от этого.

Однажды вечером я присутствовала на встрече писателей, в основном мужчин, пишущих для разных журналов, в том числе и женских. Основным докладчиком был писатель, чьи статьи о десегрегации вызывали жаркие споры. Перед ним выступил редактор крупного журнала для женщин и изложил его основные задачи:

«Наши читатели — домохозяйки, они нигде не работают, их не интересуют крупные события дня. Им не интересно ни происходящее в стране, ни за ее пределами. Их интересует только семья и дом. Их не волнует политика, если она непосредственно не затрагивает домашние проблемы, например цены на кофе. Юмор? Он должен быть мягким, они не любят сатиру. Путешествия? Мы почти отказались от этой темы. Образование? Да, это проблема. Их собственный уровень образованности повышается. Как правило, все окончили среднюю школу, а многие — колледж. У них огромный интерес ко всему, что касается образования своих детей — на уровне четвертого класса. Для женщин просто нельзя писать ни о каких идеях или значительных событиях. Именно поэтому мы печатаем сейчас 90 процентов материалов, отражающих их интересы, и только 10 — общего характера».

Другой редактор согласился с ним и с грустью добавил:

«Разве нельзя взять еще какую-нибудь тему, кроме «В аптечке притаилась смерть»? Неужели никто не может выдумать что-то новое, но столь же необходимое для них? И конечно, нас всегда интересует секс».

После этого в течение часа писатели и редакторы слушали Тергуда Маршалла, рассказывавшего о спорах по вопросу десегрегации, которые могли повлиять на исход президентских выборов.

«Мне очень жаль, но я не могу опубликовать этот материал,

— сказал один из редакторов.

— Ведь его никак нельзя связать с кругом женских интересов».

Пока я слушала его, у меня в голове звучали три немецких слова: «киндер, кюхе, кирхе» — «дети, кухня, церковь», лозунг, которым нацисты распорядились вновь ограничить жизнь женщин только их биологической ролью. Но это происходило не в нацистской Германии. Это было в Америке. Американским женщинам открыт весь мир. Так почему же создаваемый журналами женский образ не приемлет этот мир? Почему он ограничивает женщин только «одной страстью, одной ролью, одним занятием»? Не так давно женщины мечтали о равенстве и боролись за него, за свое место в этом мире. Что изменило их мечты, когда женщины решили отказаться от огромного мира вокруг себя и замкнуться в домашнем мирке?

Геолог достает со дна океана кусок породы и видит в нем слои отложений, формировавшихся в течение многих лет, они не толще лезвия бритвы, но дают ему огромную информацию об изменениях на фоне геологической эволюции, эти изменения настолько велики, что их невозможно заметить на протяжении одной человеческой жизни. Я провела в Нью-Йоркской публичной библиотеке много дней, просматривая подшивки американских женских журналов за последние двадцать лет. Изменения, обнаруженные мной как в самом образе женщины, так и в круге ее интересов, оказались не менее разительными и озадачивающими, чем открытия геолога, исследующего слои отложений в породе.

В 1939 году героини рассказов женских журналов отнюдь не всегда были молоды, но в определенном смысле они были моложе своих современных литературных героинь. Они были так же молоды, как всегда молод герой американской литературы: это были «новые женщины», исполненные решительности и энтузиазма и создающие новый женский образ, свою собственную жизнь. Их окружал дух становления, движения в будущее, которое будет не похоже на прошлое. Большинство героинь четырех основных женских журналов («Домашний журнал для женщин», «Макколз». «Хорошее домоводство» и «Домашний спутник женщины») работающие женщины, и от этого они испытывали счастье и гордость, были смелы и привлекательны, любили и были любимы. Свой дух, мужество, независимость, решительность, силу характера они проявляли, работая медсестрами, учительницами, художницами, актрисами, машинистками, продавщицами, эти черты были частью их обаяния. Совершенно определенно чувствовалось, что их индивидуальность достойна восхищения, она не отталкивала мужчин, характер притягивал так же, как и внешность.

Таковы были массовые журналы для женщин в пору своего расцвета. Рассказы там были вполне обычные: девушка знакомится с парнем или девушка завоевывает парня. Но очень часто не это было главным. Героини рассказов обычно шли к какой-то цели, стремились осуществить свою мечту, преодолевая какие-то трудности на работе или в жизни, когда встречали свою любовь. И эта «новая женщина», менее воздушная и женственная, но такая независимая и решительная в стремлении создать собственную жизнь, являлась героиней самых разных любовных историй. В поисках мужчины она была менее агрессивной. Активное участие в жизни, осознание собственного «я» как личности, уверенность в своих силах придавали другую окраску ее взаимоотношениям с мужчиной. В одном из таких рассказов главные персонажи знакомятся в рекламном агентстве, где они работают, и влюбляются друг в друга.

«Я не хочу, чтобы ты сидела дома,

—говорит он.

— Я хочу, чтобы мы шли по жизни вместе, а вместе мы можем совершить все»
(«Общая мечта», «Редбук», январь 1939).

Эти «новые женщины» почти никогда не были домохозяйками; история обычно заканчивалась до рождения детей. Герои были молоды, потому что перед ними лежало будущее. Но в другом смысле они казались гораздо старше, более зрелыми по сравнению с похожей на ребенка, молоденькой киской-женой — сегодняшним образом героини. Вот один пример героини, медсестры по профессии («Свекровь», «Домашний журнал для женщин», июнь 1939):

«Она казалась ему очень красивой. В ней не было ничего от той красивости, какую видишь на картинках, но в руках ее чувствовалась сила, в манере держаться — гордое достоинство, в осанке, в ее голубых глазах — благородство. Девять лет назад она окончила учебу и с тех пор жила самостоятельно. Она сама пробивала себе дорогу и прислушивалась только к своему сердцу».

Героиня другого рассказа убегает из дому, потому что ее мать считает, что она должна бывать в свете и не должна ехать с геологической экспедицией. Страстная решимость этой «новой женщины» жить своей жизнью не мешает ей любить, но заставляет бунтовать против родителей: часто молодой герой, чтобы повзрослеть, тоже должен уходить из дому.

«У тебя больше мужества, чем у любой другой девушки. В тебе есть все, что для этого надо»,

— говорит парень, помогающий ей убежать («В добрый путь, дорогая», «Домашний журнал для женщин», май 1939).

Часто в рассказе изображался конфликт, который в жизни женщины создавали обязанности по работе и перед любимым человеком. Но в 1939 году мораль была такова, что, оставаясь верной своим принципам, женщина не теряла любимого, если это был достойный ее мужчина. В рассказе «На грани света и тьмы» («Домашний журнал для женщин», февраль 1939) молодая вдова сидит в офисе, не зная, что делать: остаться и исправить серьезную ошибку, допущенную в работе, или пойти на свидание, как было условлено. Она вспоминает свое замужество, ребенка, смерть мужа, «все то, что заставляло ее потом бороться за справедливость, не боясь новой и более сложной работы, верить другим». Неужели начальник рассчитывает, что она откажется от свидания? Но она все же остается на работе:

«Другие себя не жалели ради этого дела. Она не может их подвести».

И героиня тоже находит своего любимого — начальника.

Может быть, эти рассказы и не шедевры, но мне кажется, что изображенные в них героини давали представление о тех женщинах-домохозяйках, которые, как и сегодня, читали женские журналы. Они предназначались не для работающих женщин. Образ «новой женщины» был идеалом домохозяек вчерашнего дня; он отражал их мечты, желание сделаться личностью, то, что тогда заключалось в возможностях, открывающихся перед женщинами. И если они не могли осуществить свои мечты, то хотели, чтобы их осуществили дочери. Они желали им лучшего удела, нежели быть домохозяйками, желали, чтобы те жили полной жизнью, коль скоро у них самих этого не получилось.

Мысленное возвращение к тому, что связывали женщины со словом «работа» еще до того, как выражение «работающая женщина» приобрело в Америке негативный оттенок, можно сравнить с воспоминанием о давно забытой мечте. Конечно, в конце периода депрессии работа означала деньги. Но эти журналы читали женщины, у которых не было работы; работа, профессия значили больше, чем просто должность и заработок. Я думаю, для них это означало возможность делать что-то, самим быть кем-то, а не просто существовать ради других и жить чужой жизнью.

Окончательное и ясное подтверждение тому, что понятие «работа» до начала пятидесятых годов символизировало собой страстное стремление обрести индивидуальность, я нашла в рассказе «Сара и гидроплан» («Домашний журнал для женщин», февраль 1949). Сара, которая все девятнадцать лет была послушной дочерью, втайне от родителей учится водить самолет. Она пропускает занятие, потому что вместе с матерью должна принимать гостей. Пожилой доктор говорит ей:

«Моя дорогая Сара, изо дня в день, постоянно вы совершаете самоубийство. А поступать несправедливо по отношению к самой себе еще больший грех, чем доставлять неприятности другим».

Почувствовав, что девушка что-то скрывает, он спрашивает, не влюбилась ли она.

«Это вызвало у нее замешательство. Влюбилась? Влюбилась в доброго красивого Генри (инструктора)? Влюбилась в переливающуюся искрами водную гладь и поднимающие ее крылья, в ощущение свободы и сияющий, безграничный мир? “Да, — ответила она. — Мне кажется, влюбилась”».

На следующее утро Сара должна лететь самостоятельно. Генри «отошел, захлопнув дверь кабины, и развернул самолет. Она была одна. На какое-то мгновение ей показалось, что она забыла все, чему ее учили, ей надо привыкнуть быть одной, совсем одной в знакомой кабине. Она сделала глубокий вдох, и вдруг удивительное ощущение, что она все может, заставило ее выпрямиться и улыбнуться. Она одна! Она отвечает только перед собой, и она это может.

«Я могу!» — сказала она вслух… Полетели назад переливающиеся воздушные потоки, и затем самолет легко и свободно поднялся вверх и стал планировать в воздухе». Теперь она получит права, даже вопреки протестам матери. Она не боится выбирать свой путь в жизни. И вечером, сонно улыбаясь, она вспоминает, как Генри сказал ей: «Ты моя девушка». «Девушка Генри! Она улыбнулась. Нет, она не девушка Генри. Она — Сара. А этого было достаточно. Она поздно начала, и пройдет время, прежде чем она узнает себя. Уже почти заснув, Сара спрашивала себя, нужен ли ей будет кто-то, когда пройдет время, и кто это будет».

И вдруг образ меняется. Эту «новую женщину», такую свободную, по ночам одолевают сомнения, она съеживается под лучами солнечного света и убегает в спокойный домашний уют. В тот год, когда был напечатан рассказ о Саре, «Домашний журнал для женщин» опубликовал материал, который положил начало бесчисленным восхвалениям того, что заключено в словах: «Род занятий: домохозяйка». Подобные материалы стали появляться в женских журналах и звучали хвалебной песнью на протяжении пятидесятых лет. Они обычно начинаются с того, как женщина жалуется, что у нее развивается комплекс неполноценности, когда при заполнении бланка переписи населения она должна написать, слово «домохозяйка» («Когда я это пишу, то осознаю, что я просто женщина средних лет с университетским образованием и в жизни у меня так ничего и не вышло. Я только домохозяйка»). Тогда автор, которая сама почему-то никогда не была только домохозяйкой (в данном случае это Дороти Томпсон, журналистка, зарубежный корреспондент и известный автор «Домашнего журнала для женщин», март 1949), начинает смеяться. Ваша беда в том, упрекает она, что вы даже не понимаете, что одновременно вы специалист во многих областях.

«Вы могли бы написать: менеджер, повар, медсестра, шофер, портниха, дизайнер по интерьеру, бухгалтер, поставщик продуктов, учительница, личный секретарь; или вы просто можете написать: филантроп… Всю свою жизнь вы кладете на алтарь любви, все свои силы, способности, заботу».

Но домохозяйка продолжает сетовать, что ей почти пятьдесят, а так и не удалось посвятить себя музыке, о которой мечтала в молодости, что образование, полученное в колледже, пропало зря. Ха-ха, смеется мисс Томпсон, а не благодаря ли вам ваши дети так музыкальны, а все эти трудные годы, пока муж заканчивал свой грандиозный труд, разве не вы делали дом таким очаровательным, обходясь всего тремя тысячами долларов в год, и шили себе и своим детям, и сами клеили в гостиной обои, и с зоркостью ястреба следили за ценами, чтобы купить дешевле? А в свободное время разве не вы печатали и правили рукописи вашего мужа и составляли планы праздников, чтобы сократить дефицит бюджета местной церкви? Разве не вы играли с детьми в четыре руки, чтобы им было интереснее, и вместе с ними читали учебники?

«Но ведь вся эта жизнь ради других означает отсутствие собственной жизни»,

— вздыхает женщина.

«Как и жизнь Наполеона Бонапарта,

— усмехается мисс Томпсон,

— или королевы. Да я просто отказываюсь жалеть вас. Вы — одна из самых преуспевающих женщин, каких я знаю».

И в продолжение спора домохозяйке предлагается подсчитать, во что обходится ее труд, поскольку сама она не зарабатывает никаких денег. Благодаря своим способностям вести хозяйство женщины могут сэкономить больше денег, чем работая на стороне. Что же касается душевного состояния женщины, разрушаемого повседневной домашней работой, то да, может быть, талант некоторых и не получил своего воплощения, но тогда «этот мир, наполненный гениальными женщинами, в котором рождается мало детей, очень скоро прекратил бы свое существование… У великих людей—великие матери».

Кроме того, американским домохозяйкам напоминают, что в средние века католические страны возвели тихую скромную Марию в ранг Царицы Небесной и именно в честь нее строили прекрасные храмы. Мать семейства, воспитывающая детей и создающая уют, является постоянным источником культуры, цивилизации и добродетели. Исходя из того, что она прекрасно ведет дом и наполняет его созидательной деятельностью, она должна гордиться своим званием: «домохозяйка».

В 1949 году «Домашний журнал для женщин» также печатал рубрику Маргарет Мид «Мужчина и женщина». В то время все журналы вторили книге Фарнхэм и Лундберга «Современная женщина: утраченный пол», опубликованной в 1942 году. В ней авторы предостерегали женщин от работы и высшего образования, которые ведут к «маскулинизации женщин, что таит в себе огромные последствия, представляющие угрозу для дома, детей и способности как женщины, гак и мужчины получать сексуальное удовлетворение».

Итак, «загадка женственности» начала распространяться по стране, прививаясь к старым предрассудкам и условностям, что так удобно всему реакционному и отживающему. За этой новой мистификацией скрывались концепции и теории, вводящие в заблуждение своей фальсифицированностью и присвоением общепринятых истин. Создавалось впечатление, что они настолько сложны, что доступны лишь немногим посвященным, а потому— неопровержимы. Необходимо разрушить эту таинственность и разобраться в запуганных концепциях и общепризнанных истинах, чтобы помять, что же произошло с американскими женщинами.

Суть мистификации в том, что наивысшей ценностью и единственным долгом женщины провозглашается реализация женских качеств и исполнение своего предназначения.

Величайшая ошибка западной культуры на протяжении почти всей ее истории заключается в недооценке этой женственности. Она так загадочно-таинственна и интуитивна и настолько близка к происхождению жизни вообще, что наука, вероятно, никогда не сможет понять этого. Но как бы специфична и ни на что не похожа она ни была, она никоим образом не ниже природы мужчины, а, вероятно, в каких-то аспектах и выше. В соответствии с этой концепцией корень всех женских бед прошлого — в том, что женщины завидовали мужчинам, пытались брать на себя их роль вместо того, чтобы принять то, что дано природой, которая находит свое воплощение лишь в сексуальной пассивности, доминировании мужчин и материнской любви. Но в новом образе, который предлагается американским женщинам, нет ничего нового, это все то же: «Род занятий: домохозяйка». Новая «женственность» формирует матерей-домохозяек, никогда не имевших возможности быть кем-то еще, является моделью для всех женщин; она предполагает, что в отношении женщин история достигла своего окончательного и славного финала именно на данном этапе и сейчас. Прикрываясь изощренными словесными ловушками, она просто возводит некие конкретные домашние аспекты женского существования — такого, каким оно было у женщин, чья жизнь в силу необходимости ограничивалась приготовлением пищи, уборкой, стиркой, вынашиванием детей,— в религию, схему, по которой сегодня должны жить все женщины, а если они ей не следуют, значит, они отказываются от своей женственности.

После 1949 года исполнение своего предназначения для американских женщин выражалось только одним определением — мать-домохозяйка. Быстро, как во сне, образ американской женщины как меняющейся, развивающейся личности в меняющемся мире был разбит. В стремлении найти уверенность в семейной спайке ее свободный полет в поисках собственной индивидуальности был забыт. Безграничный мир съежился для нее до стен уютного дома.

В 1949 году трансформация женского образа четко отразилась на страницах женских журналов, и этот процесс продолжался на протяжении всех пятидесятых. «Женственность начинается с дома», «Может быть, это и мир мужчины», «Заводите детей, пока вы молоды», «Как заманить мужчину», «Надо ли бросить работу, когда мы поженимся?», «Готовите ли вы дочь стать женой?», «Ваша работа в доме», «Должны ли женщины так много говорить?», «Почему наши солдаты выбирают немецких девушек», «Что узнают женщины от матери Евы», «Политика — это мир мужчин», «Как сохранить счастливый брак», «Не бойтесь выйти замуж молодой», «Беседы врача о грудном вскармливании», «Наш ребенок родился дома», «Кухня для меня — это поэзия», «Ведение хозяйства — это бизнес».

К концу 1949 года лишь в одном из каждых трех рассказов, печатавшихся в женских журналах, героиня была работающей женщиной; но ее изображали в тот момент, когда она отказывалась от работы, поняв, что единственное, кем она действительно хочет стать, это домохозяйкой. Просматривая все номера трех основных женских журналов за 1958—1959 годы (четвертый, «Домашний спутник женщины», к тому времени уже перестал выходить), я не нашла ни одного женского персонажа, имеющего работу, какое-то обязательство по отношению к работе, профессии или просто общественному делу, кроме одного — «род занятий: домохозяйка». Только одна из ста героинь работала, причем уже не работали даже молодые незамужние девушки, исключением была их «работа» по заманиванию мужа.

Странно, но эти новые счастливые героини-домохозяйки кажутся более молодыми, чем одухотворенные работающие девушки тридцатых-сороковых годов. Создается впечатление, что они постоянно молодеют — и по внешности, и по тому, как они по-детски зависимы. Будущее им представляется ими в том плане, что у них будет ребенок. В их мире он является единственным активно растущим существом. Героини-домохозяйки вечно молоды, потому что их собственное воображение замыкается на рождении ребенка. Пока с окружающим миром растут и изменяются их дети, они, как Питер Пэн, должны оставаться молодыми. Они должны продолжать рожать детей, потому что только так могут оставаться героинями, другого не дано. Вот отрывок из типичного рассказа под названием «Резальщица сандвичей» («Домашний журнал для женщин», апрель 1959).

«В колледже она прослушала курс экономики ведения дома, никогда не работала и продолжает играть роль юной невесты, хотя у нее уже трое детей. Главная и ее проблема — это деньги. «О нет, речь не идет о налогах или взаимных торговых соглашениях и международных программах помощи, это так скучно. Пусть всей этой экономической какофонией занимается мой законно избранный представитель в Вашингтоне, помогай ему Бог».

Дело в том, что на расходы ей выдается 42 доллара 10 центов. Она ненавидит просить у мужа деньги каждый раз, когда ей надо купить пару туфель, а он не доверяет ей пользование расходным счетом. «О, как мне хотелось иметь хоть чуточку личных денег! Совсем немного. Нескольких сот долларов в год вполне хватило бы. Иногда пообедать с подругой, купить чулки какого-нибудь модного цвета, какие-то мелочи и не просить у Чарли. Но, увы, Чарли был прав. Я сроду не заработала ни одного доллара и не имела представления, как достаются деньги. Я так долго была только наседкой, готовила, убирала, готовила, стирала, гладила и опять готовила».

Наконец она находит решение: брать от сотрудников мужа по заводу заказы на сандвичи. В неделю она зарабатывает 52 доллара 10 центов, правда, при этом забывает подсчитать расходы и не помнит, что такое общая сумма, поэтому ей приходится спрятать 8640 пакетов для сандвичей за плитой. Чарли говорит, что она делает слишком сложные сандвичи. Жена объясняет:

«Если просто класть ветчину на хлеб, то это значит, что я только режу бутерброды, и все, так не интересно. Но какие-то мои дополнения, что-то фантазийное, уже делают работу чем-то вроде творчества».

Поэтому она режет, заворачивает, чистит, намазывает, раскладывает, с рассвета и до бесконечности, зарабатывая в чистом виде 9 долларов в неделю, до тех пор пока ее не начинает тошнить от запаха еды, и в конце концов однажды, нарезав бутерброды с салями в восемь бездонных коробок и шатаясь после бессонной ночи, она спускается по лестнице.

«Это было слишком тяжело. Как раз в то время спустился Чарли и, только увидев меня, помчался за стаканом воды».

Она понимает, что ждет еще одного ребенка.

«Первые слова Чарли, которые она услышала, были: «Я отменю все твои заказы на завтраки. Ты — мать. Вот твоя работа. И тебе не надо зарабатывать деньги». Это было так прекрасно и просто! «Да, босс»,— пробормотала я послушно и, честно говоря, с облегчением».

В тот же вечер он приносит ей чековую книжку; он наконец доверяет ей их общий счет. И она решает молчать о 8640 пакетах для сандвичей. В любом случае к тому времени, когда младшему надо будет поступать в колледж, она все равно уже использует их, делая бутерброды в школу для своих четверых детей.

Путь от Сары и ее гидроплана до резальщицы сандвичей был проделан всего за десять лет. Складывается впечатление, что за эти десять лет в образе американской женщины появилось шизофреническое раздвоение. Оно произошло не только потому, что из всего, что составляет мечты женщины, было грубо вырвано понятие работы, все гораздо серьезнее.

И раньше представление о женщине было двойственным — одну половину составлял образ добропорядочной чистой женщины, достойной преклонения, и вторую — женщины падшей, с плотскими желаниями. Двойственность нового образа открывает перед нами еще одно раздвоенно — женственную женщину, чьи достоинства включают плотские желания, и работающую женщину, порочность которой выражается в любом стремлении к собственному «я». Новая назидательная история о женщине повествует об изгнании запретной мечты о работе, о победе героини над Мефистофелем: сначала над дьяволом в облике работающей женщины, угрожающей отнять у героини мужа или ребенка, и конце над дьяволом в самой героине, олицетворением которого является мечта о независимости, душевная неудовлетворенность и даже ощущение в себе какого-то другого человека, которого необходимо изгнать, чтобы завоевать или сохранить любовь мужа и ребенка.

Журнал «Редбук» опубликовал рассказ («Мужчина, который вел себя как муж», ноябрь 1957), где к инфантильной героине, «маленькой веснушчатой брюнетке», которую все называют Малышкой, приезжает старая приятельница, с которой, учась в колледже, они жили в одной комнате. Кэй называется такой «девушкой, какие нравятся мужчинам, она хорошо разбирается в бизнесе… свои блестящие волосы цвета красного дерева она стягивает высоко на затылке, заколов двумя длинными шпильками». Кэй не только разведена, ее ребенок живет с бабушкой, а сама она работает на телевидении. И дьявол в образе этой карьеристки пытается прельстить Малышку соблазном работы, чтобы та не кормила грудью ребенка. Она даже не даст Малышке подойти к младенцу, когда тот плачет ночью. Но возмездие настигает ее, когда Джордж, муж Малышки, обнаруживает, что ребенок, совершенно раскрывшись, плачет, а из окна дует холодным ветер и по щечке ребенка течет кровь. Кэй, исправившаяся и раскаявшаяся, покидает работу, чтобы забрать своего ребенка и начать новую жизнь. А Малышка во время ночного кормления с упоением повторяет:

«Я счастлива, счастлива, счастлива, что я просто домохозяйка»

— и начинает мечтать о том, как ее дочка тоже будет домохозяйкой.

Когда с работающей женщиной было покончено, следующим дьяволом, подлежащим изгнанию, становится домохозяйка, которая принимает участие в общественной жизни своего района. Даже на Ассоциацию родителей и учителей начинают смотреть косо, не говоря уж о проявлении интереса к какому-нибудь международному событию (см. рассказ «Почти любовная история», «Макколз», ноябрь 1955). На очереди уже домохозяйка, которая просто думает самостоятельно. Героиня, изображенная в рассказе «Я не хотела говорить тебе» («Макколз», январь 1958), сама распоряжается чековой книжкой и показана в тот момент, когда она спорит с мужем из-за какой-то домашней мелочи. События развиваются таким образом, что муж уходит к «какой-то беспомощной вдове», основная привлекательность которой состоит в том, что она не может разобраться со страховкой по поводу своей закладной. И тогда жена, преданная мужем, спрашивает:

«Должно быть, она очень сексапильна, а какое оружие против этого может быть у жены?» Но ее лучшая подруга отвечает: «Ты слишком все упрощаешь. Не забывай, какой Таня может быть беспомощной и какой благодарной тому человеку, который помогает ей…»

«Не умею я быть слабым существом, даже если б захотела! — восклицает жена. — После колледжа у меня была очень приличная работа. Да и вообще я очень независимый человек. Я не беспомощная слабая женщина и не умею притворяться».

Но в ту ночь она учится этому. Она слышит какой-то шум, а ведь это может быть вор; хотя она прекрасно знает, что это всего лишь мышь, она зовет на помощь мужа и таким образом возвращает его. Когда он успокаивает жену (она, конечно, притворилась, что испугалась), она шепчет, что он, безусловно, был прав во время утреннего спора.

«Она тихо лежала в мягкой постели, улыбаясь от чувства успокоенности, о котором знала только она, ей было хорошо, хотя она чувствовала себя чуточку виноватой».

Концом пути является в буквальном смысле полное исчезновение героини как индивидуальности и действующего лица собственной жизни. Конец пути — это семейная спайка, где нет места для ее внутреннего мира, куда она могла бы спрятаться, даже испытывая чувство вины; она существует только для мужа и детей, живет, только растворившись в них.

Идея семейной спайки, понятие «вместе», придуманное и реализованное издателями «Макколза» в 1954 году, с жадностью было подхвачено рекламодателями, священниками и газетчиками как нечто возвышенное, имеющее большое значение. На какое-то время его подняли фактически уровня общенациональной цели. Но очень скоро понятие «вместе» стало объектом острой социальной критики и язвительных шуток, поскольку оно заслоняло собой более важные, общечеловеческие цели — мужские. Получалось, что задача женщин — заставить своих мужей разделить с ними домашние заботы, вместо того чтобы дать мужьям возможность занять лидирующее положение в стране и в мире. Почему, спрашивается, мужчины с их способностями быть государственными деятелями, антропологами, физиками, поэтами должны вечером и в выходные мыть посуду и менять пеленки, когда они могут использовать это дополнительное время, чтобы исполнить свой более высокий долг перед обществом?

По существу, критикам не нравилось только то, что мужчин просили разделить с женщинами «их мир». Немногие задавали вопрос, а где же для женщин кончаются границы того мира. Казалось, никто не помнил, что когда-то женщин считали способными быть и государственными деятелями, и поэтами, и физиками. Мало кто сознавал, что понятие «вместе» — это огромная ложь, сочиненная для женщин.

Вдумайтесь в то, что в 1954 году писал журнал «Макколз» в своем пасхальном номере, провозгласившем новую структуру семьи; это был реквием тому времени, когда женщины боролись и добились равных политических прав, а женские журналы «помогли завоевать большую, ранее запретную для них сферу жизни». Новый образ жизни, когда «все больше мужчин и женщин раньше вступают в брак, раньше заводят детей, создают большие семьи, находя наивысшее удовлетворение в доме»,— это тот образ жизни, который «мужчины, женщины и дети создают вместе… не женщины или мужчины отдельно, а как семья, разделяя жизнь друг друга».

Фотоочерк, подробно изображающий эту жизнь, назывался «Место мужчины — в его доме». Супруги из Нью-Джерси, которые с тремя детьми живут в двухэтажном, обшитом серыми деревянными панелями коттедже,— новый образ идеальной семьи. Жизненные интересы Эда и Кэрол — это в основном дети и дом. На фотографиях мы видим, как они делают покупки в супермаркете, плотничают, одевают детей, вместе готовят завтрак.

«Затем Эд встречается с соседями, и они вместе отправляются на работу, используя по очереди чью-нибудь машину».

Эд сам выбирает цветовую гамму интерьера и принимает основные решения относительно убранства дома. Далее перечисляется то, что он любит делать по дому: расставлять все по местам, что-то мастерить, красить, выбирать мебель, ковры и шторы, вытирать посуду, читать детям и укладывать их спать, работать в саду, кормить, одевать и купать детей, ходить на собрания в Ассоциацию родителей и учителей, готовить, покупать одежду для жены и бакалейные товары.

Эд не любит: вытирать пыль, пылесосить, заканчивать то, что начал, вешать шторы, мыть кастрюли, сковородки и посуду, убирать за детьми игрушки, расчищать снег и подстригать лужайку, менять пеленки, отвозить домой няню, стирать, гладить. И он, конечно, этого не делает.

Для того чтобы всем было лучше, в семье должен быть глава. Конечно, это отец, а не мать… Дети — мальчики и девочки — должны знать, признавать и уважать возможности и функции каждого пола… Отец не просто заменяет мать, хотя он всегда готов и полон желания поучаствовать в купании детей, покормить их, успокоить и поиграть с ними. Он — связующее звено с внешним миром, в котором он работает. И если он человек заинтересованный, мужественный, терпимый, деятельный, то он и передаст все эти качества своим детям.

В те дни в журнале «Макколз» проходило много напряженных редакционных обсуждений. Вот как об этом вспоминает тогдашний редактор журнала: «Все вдруг начали искать какую-то духовную значимость в семейной спайке, ожидая, что благодаря нам их жизнь за последние пять лет предстанет как некий таинственный обряд, когда они приходили домой и отворачивались от всего мира. Но нам никак не удавалось показать это таким образом, чтобы все не выглядело чудовищно скучно. Каждый раз получалось примерно одно и то же: милый, милый, милый папа жарит в саду мясо. Мы помещали фотографии мужчин и в разделе мод, и в разделе кулинарии, и даже на страницах, посвященных духам. Но в то же время мы были зажаты издательскими рамками. Психиатры приносили нам свои статьи, которые мы не могли опубликовать, поскольку они сводили на нет все наши усилия: все эти семейные пары занимаются только детьми. А что же еще можно делать «вместе», как не заниматься детьми? Мы были рады любому материалу, в котором могли поместить фотографию отца и матери вместе. Иной раз мы задавались вопросом, что же произойдет с женщинами, если мужчины начнут заниматься домом, ухаживать за детьми, готовить и вообще делать все, что обычно делают только женщины. Но мы не могли рассказывать о тех, кто, перешагивая традиционные рамки, начинает работать. Ироничность ситуации в том, что мы хотели издавать журнал для женщин и мужчин, а не только для женщин как таковых. Мы хотели выпускать журнал для людей, не для женщин».

Но если женщинам запрещено быть на равных с мужчинами, то могут ли женщины быть людьми? Им запрещено быть независимыми, и в конце концов именно пассивная зависимость поглощает их до такой степени, что они требуют от мужчин принятия решений даже в домашних делах. Сама иллюзия семейной спайки, якобы способной наполнить духовным содержанием однообразность домашней работы, необходимость придать каждодневной жизни оттенок некоего религиозного культа, чтобы восполнить отсутствие собственной личности, говорит лишь о том, что потеряла женщина, и показывает всю пустоту и надуманность созданного образа. Даже если заставить мужчину делать часть женской работы, то сможет ли это компенсировать потерю, каковой для женщины является остальной окружающий мир? Если она идет пылесосить пол вместе с мужем, возникнет ли у нее какая-то новая, неизвестная ранее цель в жизни?

В 1956 году, когда пропаганда семейной спайки достигла своего апогея, умирающие от скуки редакторы «Макколз» опубликовали небольшую статью под названием «Мать, которая убежала из дома». К их огромному удивлению, она вызвала самый большой читательский отклик.

«Это был наш момент истины,

— сказал бывший редактор.

— Мы вдруг ясно осознали, что все эти женщины, сидящие дома со своими тремя детьми плюс один на подходе, до унизительности несчастны».

Но к тому времени новый образ американской женщины, чья «профессия: домохозяйка», уже превратился в миф о женском предназначении.

В пятидесятых годах, когда я начала писать в женские журналы, редакторы принимали как нечто само собой разумеющееся, а писатели — как непреложную жизненную истину тот факт, что женщин не интересует ни политика, ни жизнь за пределами Соединенных Штатов, ни общенациональные проблемы, а также искусство, наука, какие-то идеи, приключения, образование и даже жизнь соседей: единственное, что их волнует, — как стать женой и матерью через посредство собственных эмоций.

Одежда и семейная жизнь Никсонов — вот что стало политикой для женщин. Из чувства долга «Домашний журнал для женщин» опубликовал серию статей типа «Политический прогресс», рассказывающую о женщинах, которые помогают школам и улучшают детские игровые площадки. Издатели считали, что в действительности любое приближение к политике, даже через изображение материнской любви, не интересует женщин. Все прекрасно знали, какая тема вызывает определенный процент читательского отклика. Редактор журнала «Редбук» весьма изобретательно попытался расшевелить женскую «спячку», написав о переживаниях жены, муж которой на корабле попал в опасный район.

Мужчины, редактировавшие массовые женские журналы, дружно согласились, что «женщины не способны воспринять идею или проблему в чистом виде. О ней надо рассказать словами, которые им понятны как женщинам». Те, кто писал для женских журналов, понимали это настолько хорошо, что один специалист по естественным родам прислал в популярный журнал статью под названием «Как родить ребенка в атомном бомбоубежище». Редактор сказал мне:

«Статья была плохо написана, а то бы мы купили ее. В соответствии с загадкой женственности и в силу своей загадочности женщины, возможно, заинтересуются конкретными биологическими подробностями рождения ребенка в бомбоубежище, но сама идея, что бомба может уничтожить все человечество, их не трогает».

Такая убежденность, конечно, становится самосбывающимся пророчеством. В 1960 году специалист в области социальной психологии показал мне весьма неутешительную статистику, неопровержимо доказывающую, что американские женщины моложе тридцати пяти лет равнодушны к политике.

«Они могут пойти голосовать, но не помышляют о том, чтобы баллотироваться самим,

— сказал он.

— Если вы напишете что-нибудь о политике, они не будут читать. Это необходимо трансформировать в доступные им понятия, такие, как романтика, беременность, уход за ребенком, обустройство дома, одежда. Дайте им статью об экономике, расовых проблемах или гражданских правах, и у вас сложится впечатление, что они никогда не слышали об этом».

Может быть, они никогда об этом и не слышали. Ведь идеи и мысли — это не природные инстинкты, формирующиеся в сознании независимо ни от чего. Они складываются под влиянием образования, под влиянием того, что читаешь. Обзоры психологов говорят о том, что новые молодые домохозяйки, оканчивающие школу или колледж, чтобы потом выйти замуж, не читают книг. Они читают только журналы. А сегодняшние журналы исходят из того, что женщинам не интересен мир идей. Но, обратившись к библиотечным подшивкам журналов, издававшихся массовым тиражом в тридцатые и сороковые годы, таких, как «Домашний журнал для женщин», я обнаружила в них сотни статей о жизни за пределами дома: «Рассказ о дипломатических отношениях Америки до начала войны»; «Будет ли в Америке мир после войны?» Уолтера Липмана; «В полночь со Сталиным» Гарольда Стассена; «Отчеты генерала Стилвела о положении в Китае»; статьи о последних днях Чехословакии Винсента Шина; о преследовании евреев в Германии; «Новая сделка», рассказ Карла Сандберга об убийстве Линкольна; рассказы Фолкнера о Миссисипи и статьи о борьбе Маргарет Сангер за установление контроля над рождаемостью.

В пятидесятых же печатались только статьи, рассчитанные исключительно на домохозяек или рассказывающие о женщинах-домохозяйках, или чисто женского содержания, например о герцогине Виндзорской или принцессе Маргарет.

«Если мы получаем статью о женщине, занимающейся чем-то неординарным, делающей что-то самостоятельно, то мы считаем ее ужасно агрессивной, невротического склада»,

— сказал мне редактор «Домашнего журнала для женщин». Сегодня уже никто не напечатал бы статьи Маргарет Сангер.

В 1960 году я увидела статистические данные, показывающие, что женщины моложе тридцати пяти лет не находят духовной общности с героиней рассказа, которая работала в рекламном агентстве и убедила молодого человека остаться в большом городе, где можно бороться за свои принципы, вместо того чтобы сбежать домой и спокойно работать в семейном бизнесе. Молодые домохозяйки нового поколения совсем не сопереживают молодому священнику, поступающему согласно своим убеждениям и вере. Но зато они без труда понимают молодого парня, парализованного в восемнадцать лет («Я пришел в сознание и понял, что не могу шевелиться и даже говорить. Я могу двигать только одним пальцем на одной руке». Став верующим и получив помощь психиатра, «я теперь начинаю понимать, что должен жить полной жизнью»).

Говорит ли что-нибудь о читательницах-домохозяйках нового поколения тот факт — а это может подтвердить любой редактор, — что они полностью понимают людей, страдающих слепотой, глухотой и физическими увечьями, больных церебральным и обычным параличом, раком, умирающих? Статьи о людях, которые не могут видеть, говорить, двигаться, стали постоянной темой женских журналов эры под названием «род занятий: домохозяйка». Подобные материалы, изобилующие до бесконечности повторяющимися реалистическими подробностями, печатаются вновь и вновь, ими заменяют материалы, рассказывающие о жизни нации и мира, об искусстве и науке; ими заменяют рассказы о женщинах, обладающих духовным миром. И неважно, кто является жертвой — мужчина, женщина или ребенок, излечима ли болезнь или это рак либо прогрессирующий паралич,— читательница-домохозяйка всегда поймет и будет сопереживать.

Когда я писала в женские журналы, мне постоянно напоминали, что «женщина должна отождествлять себя с описываемой героиней». Однажды я хотела написать статью о художнице. Я рассказала, как она готовит, делает покупки, как влюбилась в своего мужа, как разрисовывает колыбельку для ребенка. Мне пришлось вычеркнуть описание того, как она создает картины, описание ее серьезной работы, ее мыслей и чувств. Иногда можно было опубликовать материал о женщине, не являющейся домохозяйкой, но которая благодаря тебе говорит, как домохозяйка. При этом не следовало писать о ее взглядах на жизнь за пределами дома или о ее собственных мыслях и духовной целеустремленности. В феврале 1949 года «Домашний журнал для женщин» под заголовком «Кухня поэтессы» поместил материал с фотографиями, на которых была запечатлена Эдна Винсент Милэй за приготовлением еды.

«Теперь уже никто не скажет, что домашняя работа ниже чьего-либо достоинства, потому что если одна из величайших поэтесс всех времен находит красоту к простой домашней работе, это означает конец старым противоречиям».

Из «работающих женщин» образ актрисы всегда был любимым на страницах женских журналов. Но и он претерпел удивительные изменения: из сложной индивидуальности, сочетающей в себе темперамент, внутреннюю глубину и непостижимую комбинацию духовности и сексапильности, он превратился в объект секса, в невесту с детским лицом, в домохозяйку. Вспомните, например, Грету Гарбо, Марлен Дитрих, Бэт Дэвис, Розалинду Рассел, Кэтрин Хэпберн. А теперь— Мэрилин Монро, Дэбби Рейнолдс, Брижит Бардо и фильм «Я люблю Люси».

Когда в женский журнал пишут об актрисе, то обычно пишут о ней как о домохозяйке. Ее актерскую работу изображают, как правило, в тех случаях, если ей приходится «платить» за это: либо потерей мужа или ребенка, либо несостоятельностью как женщины. В очерке о Джуди Холидэй («Редбук», июнь 1957) рассказывается о том, как «блистательная женщина начинает находить в своей работе радость, которую она никогда не испытывала в жизни». Мы узнаем, что на экране она играет «с теплотой и убедительностью роль зрелой, интеллигентной жены, которая ждет ребенка,— роль, каких она раньше не играла». Она должна обрести исполнение своего предназначения в работе, потому что на самом деле разведена и «остро ощущает свою неадекватность как женщина… В жизни Джуди есть какая-то горькая ирония: она почти без труда состоялась как актриса, но как женщина — потерпела неудачу…»

Достаточно странно, что по мере распространения концепции загадки женственности, в соответствии с которой женщина не должна работать, пропорция американок, занимающихся деятельностью вне дома, увеличилась в соотношении один к трем. Конечно, две из трех все еще домохозяйки, но тогда почему именно в то время, когда перед всеми женщинами наконец открылась дверь в мир, эта «загадка женственности» лишает их возможности мечтать о том, за что они боролись целое столетие?

Однажды утром, сидя в кабинете редактора женского журнала, я нашла ответ на этот вопрос. Редактор, женщина старше меня, помнила те дни, когда создавался старый образ, и как он вытеснялся. Она рассказала мне, что старый образ одухотворенной работающей девушки создавался в основном писательницами и редакторами-женщинами. Новый образ женщины — домохозяйки и матери создан в основном писателями и редакторами-мужчинами.

«Раньше большая часть материалов приходила от женщин-писательниц,

— сказала она с почти ностальгическим чувством в голосе.

— Когда молодые мужчины вернулись с войны, многие писательницы ушли. Молодые женщины начали рожать много детей и перестали писать. Все новые писатели были мужчинами, вернувшимися с войны, они мечтали о доме, об уютной семейной жизни».

Постепенно выходили на пенсию создательницы образа жизнерадостной «работающей девушки» тридцатых годов. А к концу сороковых писатели, которые не смогли приспособиться к созданию нового образа домохозяйки, перестали писать для женских журналов. Новыми профессиональными писателями стали мужчины и те женщины, которые не смущаясь писали в соответствии с требуемой формулой. Вокруг женских журналов начал складываться иной контингент авторов: появились женщины-писательницы нового типа, мыслящие образами домохозяйки или притворявшимися, что думают так. Также появился и новый тип редактора и издателя, которого больше волновало не то, что дойдет до сердца читательниц, а возможность продать им товар, интересующий рекламодателей,— домашнюю технику, моющие средства, губную помаду. Сегодня в большинстве женских журналов решающим является голос мужчин. Женщины же чаще всего «работают по формуле», ведут рубрики для домохозяек чисто «сервисного» содержания, а сами формулы, определяющие новый образ домохозяйки, являются исключительно мужским продуктом.

В течение сороковых и пятидесятых годов со страниц массовых женских журналов также исчезли и произведения серьезных писателей-беллетристов, как женщин, так и мужчин. В реальности беллетристику любого качества почти полностью сменили статьи совсем иного рода. Больше не печатали проблемных статей, только «сервисные» материалы. Порой с поэтической артистичностью и репортерской убежденностью в них рассказывалось о том, как испечь воздушный пирог или купить стиральную машину, как изменить облик гостиной с помощью краски, о диетах, лекарствах, одежде и косметике, придающей телу красоту. Иногда они знакомили читателей со сложными проблемами: новыми разработками в области психиатрии, детской психологии, секса и брака, медицины. Считалось, что женщины-читательницы могут воспринять только то, что затрагивает их нужды как жен и матерей, но все это должно быть сведено к уровню конкретных физических подробностей, выражено понятиями каждодневной жизни средней домохозяйки с четким определением «можно» и «нельзя». Как сделать так, чтобы муж чувствовал себя счастливым; как отучить ребенка мочиться в постель; какие лекарства следует держать дома, чтобы они не причинили вреда…

Но здесь наблюдается одна любопытная деталь. Эти статьи, несмотря на свою ограниченную направленность, рассчитанную только на домохозяек, почти всегда лучше по качеству, чем публикуемая беллетристика. Они лучше написаны, откровеннее, сложнее. Умные, мыслящие читатели и сами писатели постоянно замечали это, что озадачивало редакторов.

«Серьезные беллетристы слишком сосредоточиваются на внутреннем мире. Они недоступны нашим читателям, поэтому у нас и остались только те, кто пишет в рамках формулы»,

— сказал редактор «Редбука». И тем не менее раньше серьезные писатели, такие, как Нэнси Хейл и даже Уильям Фолкнер, писали для женских журналов и их не считали труднодоступными. Может быть, новый образ женщины не допускал внутренней честности, глубины восприятия и человеческой правды, являющихся основным содержанием хорошей литературы.

И уж по крайней мере художественная литература требует героя или — для женских журналов — героини, в которой воплощается собственное «я» читательницы и действия которой направлены на достижение поставленной цели и осуществление мечты. Количество рассказов, которые можно написать о том, как девушка старается завоевать любовь парня, или о том, как домохозяйка старается вычистить дом до последней пылинки, имеет свой предел. Тогда и появляется «сервисная» статья, в которой внутренняя честность и правда, присущая художественной литературе, заменяется богатством правдивых, объективных, конкретных и реальных домашних подробностей — цветом стен и губной помады, точной температурой в духовке. Судя по сегодняшним женским журналам, можно подумать, что конкретные детали того, что составляет жизнь женщины, интереснее, чем их мысли и мечты. А может быть, обилие и реализм подробностей, тщательное описание незначительных событий маскируют скудость устремлений, отсутствие мыслей и понятий, необыкновенную скуку, поселившуюся в душе американских домохозяек?

Я побывала в кабинете другого редактора, одной из немногих редакторов-женщин старой школы, еще оставшихся в женских журналах, где теперь в основном царствуют мужчины. Она объяснила мне свою роль в создании загадки женственности.

«Многие из нас побывали у психоаналитика,

— вспоминала она.

— И мы сами стали испытывать неловкость от того, что работаем. У нас появился ужасный страх, что мы теряем женственность. И мы продолжали искать пути, которые помогли бы женщинам воспринять их женскую роль».

Если реальные редакторы-женщины были не в состоянии так или иначе отказаться от своей работы, то тем больше причин «помогать» другим исполнить свое предназначение в качестве жен и матерей. Те немногие женщины, которых все еще можно встретить на редакторских совещаниях, в своей собственной жизни не склоняют голову перед женской загадкой. Но в том и состоит сила не без их участия созданного образа, что многие чувствуют себя виноватыми. Они если лишены чего-то в любви ли или в том, что касается детей,— они спрашивают себя, не виновата ли в этом их работа.

Сидя за заваленным бумагами столом, редактор журнала «Мадемуазель» сказала с чувством неловкости:

«Девушки, которых мы приглашаем сегодня из колледжей познакомиться с редакторской работой, смотрят на нас почти с жалостью. Мне кажется, потому, что мы — работающие женщины. Сидя за завтраком с последней группой, мы попросили их по очереди рассказать о своих планах относительно работы. Ни одна из двадцати не подняла руку. Я вспоминаю, как я старалась, чтобы научиться тому, что делаю сейчас, и как любила это… неужели мы все тогда были сумасшедшие?»

Вместе с женщинами-редакторами, которые сами продавали собственный товар, новое поколение женщин-писательниц стало писать о себе так, как будто они — «просто домохозяйки», весело живущие в смешном мире детских шалостей, выходящих из повиновения стиральных машин и родительских вечеров в Ассоциации родителей и учителей.

«После того как изо дня в день убираешь постель двенадцатилетнего мальчика, восхождение на Эверест покажется просто приятным развлечением»,

— пишет Ширли Джексон («Макколз», апрель 1956). Когда Ширли Джексон, исключительно одаренная писательница, занимающаяся тем, что требует намного больше сил, чем убирание постелей, когда драматург Джин Керр и поэтесса Филлис Макгинли изображают из себя домохозяек, они могут позволить себе замечать или не замечать экономку или горничную, которая действительно убирает постели. Но они завуалированно отказываются от своего видения мира и от приносящей удовлетворение тяжелой работы, из которой рождаются их рассказы, стихи и пьесы. Они отказываются от жизни, которую ведут не как домохозяйки, а как личности.

Они — хорошие ремесленники, лучшие среди писательниц-домохозяек. То, о чем они пишут, часто вызывает смех: и разные происшествия с детьми, и опыт первой сигареты двенадцатилетнего подростка. И лига малышей, и оркестр детского садика; все это есть в реальной жизни как женщин-писательниц, так и просто женщин-домохозяек. Но кое-что в жизни писательниц-домохозяек совсем не смешно.

«Смейся,

— говорит писательница-домохозяйка настоящей домохозяйке,

— смейся, если чувствуешь отчаяние, пустоту, скуку, если твои обязанности — убирать постели, развозить детей и мыть посуду. Загнали тебя в ловушку, из которой не вырваться. Разве это не смешно? Мы все — в одной клетке».

Как вы думаете: смеются ли после этого реальные домохозяйки, чтобы забыть свои мечты и заглушить чувство отчаяния? Смотрят ли они на свои нереализованные способности и ограниченную жизнь как на шутку? Ширли Джексон убирает постели, любит сына и смеется над его шалостями и… пишет еще одну книгу. Пьесы Джин Керр идут на Бродвее. Весь этот смех — не по их адресу.

Некоторые из новых писательниц-домохозяек живут в создаваемом ими образе. Журнал «Редбук» рассказывает читательницам, что автор статьи «Грудное вскармливание», женщина по имени Бэтти Энн Кантривумэн, когда-то хотела стать врачом. Но буквально перед окончанием Рэдклиффа, кстати с похвальным дипломом, она вдруг подумала, что обязанности врача могут стать препятствием тому, чего она действительно хочет,— выйти замуж и иметь большую семью. Она стала посещать школу медсестер Йельского университета и обручилась с молодым психиатром после первого же свидания. Теперь у них шестеро детей от двух до тринадцати лет, и миссис Кантривумэн работает инструктором по грудному вскармливанию в Лиге матерей Индианаполиса» («Редбук», июнь 1960). Она пишет:

«Для матери грудное вскармливание становится еще одним элементом акта созидания. Оно дает ей возвышенное чувство исполнения своего предназначения, и она становится участником отношений, близких к совершенству, о каких может мечтать любая женщина… Однако только рождение ребенка еще не приносит полного удовлетворения… Материнство — это образ жизни. Оно дает женщине возможность выразить всю себя в нежности, в желании защитить, во всепоглощающей любви женщины-матери…»

Должны ли женщины сами отказываться от открытого перед ними мира и своего будущего, раз уж материнство и женское предназначение, веками считавшееся священным, определяется как образ жизни вообще? Или же отказ от миpа заставляет их сделать материнство образом жизни? Граница между загадкой и реальностью исчезает; реальные женщины воплощают в себе эту раздвоенность образа. И красочном рождественском выпуске за 1956 год, полностью посвященном «новой» американской женщине, журнал «Лайф» пишет о «работающей женщине» как о фатальной ошибке, порожденной феминизмом. Она нуждается в «помощи» психиатра. Ее не наделяют отрицательными характеристиками, как положено в женском журнале, а сообщают о ней, как о документальном факте. Она умна, хорошо образованна, честолюбива, привлекательна; зарабатывает почти столько же, сколько муж; но ее изображают «неудачницей» и до такой степени «маскулинизированной» своей работой, что ее ущемленный, слабохарактерный, пассивный муж безразличен к ней как к женщине Он ведет себя безответственно и топит свою разрушенную мужскую сущность в алкоголе.

Затем изображается недовольная жена, которая устраивает скандал в Ассоциации родителей и учителей; находясь и состоянии нездоровой депрессии, она морально калечит детей и давит на мужа; она завидует ему, потому что он вращается в деловом мире.

«Жена, работавшая до замужества или по крайней мере получившая образование, дающее возможность заниматься интеллектуальным трудом, оказывается я в жалком положении, если она «просто домохозяйка». В своем раздражении она способна принести столько же вреда мужу и детям (и себе самой), как если бы была работающей женщиной, а иногда и больше».

И наконец, полной противоположностью — сияющие и улыбающиеся — показаны новые матери-домохозяйки, лелеющие свою «непохожесть», свою «неповторимую женскую ценность», «восприимчивость и пассивность, свойственные полу». Преданные собственной красоте и способности рожать и воспитывать детей, они — «женственные женщины» с истинно женским отношением, мужчины обожают их за богом данную, потрясающе неповторимую способность носить юбку и все, что из этого следует». Радуясь возрождению семьи, в которой, как в старое доброе время, трое — пятеро детей, живущей в респектабельном пригороде, где обычно селятся люди высшего общества и высшего среднего класса, журнал «Лайф» пишет:

«Здесь женщины, которые, может быть, лучше всего подходят для «карьеры», уделяют все больше и больше внимания таким ценностям, как воспитание детей и создание семьи. Можно предположить… что именно благодаря тому, что эти женщины более зрелы и лучше информированы, чем большинство, они первыми поняли все вредные последствия «феминизма» и воспротивились им… Это противоположное течение может опровергнуть доминирующую и разрушающую тенденцию и сделать брак таким, каким он и должен быть: истинным партнерством, в котором… мужчины являются мужчинами, а женщины — женщинами; и те и другие спокойны, дружелюбны и чувствуют себя защищенными, так как уверены в том, кто они, и абсолютно счастливы, когда связывают свою жизнь с человеком противоположного пола».

Журнал «Лук» выступил в том же духе и примерно в то же время (октябрь 1956):

«Американская женщина одерживает победу в борьбе полов. Подобно подростку, она взрослеет и ставит в тупик критиков… Она больше не является своего рода психологическим иммигрантом в мире мужчин; иногда она работает, составляя одну треть производительных сил США, но скорее чтобы пополнить приданое или купить в дом новый морозильник, нежели для «большой карьеры». Она грациозно уступает лучшую работу мужчинам. Это чудное создание раньше выходит замуж, рожает больше детей и выглядит и действует намного женственнее, чем «эмансипированная» девушка двадцатых и даже тридцатых годов. Как жена сталевара, так и участница Молодежной лиги, они сами выполняют домашнюю работу… Сегодня, если она делает старомодный выбор и с любовью ухаживает за садом и детьми, она больше, чем когда-либо, достойна славы».

Для новой Америки факты важнее литературы. Журналы «Лайф» и «Лук» постоянно и с документальной точностью преподносят образы реальных женщин, которые посвящают свою жизнь детям и дому, представляя их как идеал, утверждая, что именно такими они и должны быть, а это оказывает сильнейшее воздействие; от фактов не отмахнешься, как от беллетристических героинь женских журналов. Когда загадка обладает такой силой, она из фактов создает собственную беллетристику. Она питается фактами, которые могут вступать с ней в противоречие, проникает в самые отдаленные уголки жизни, озадачивая даже социологов.

В речи, с которой в актовый день Эдлай Стивенсон обратился к студенткам колледжа Смита в 1955 году (в сентябре ее перепечатал «Домашний спутник женщины»), он отверг желание образованных женщин принимать участие в «переломных политических событиях, определяющих судьбу века». Представитель демократического либерализма заявил, что участие современной женщины в политике состоит в том, чтобы быть женой и матерью:

«Женщины, особенно образованные, имеют уникальную возможность оказывать влияние на нас, мужчин и юношей».

Есть только одна проблема: женщина никак не может понять, что ее истинная роль и переломных политических моментах заключается в том, что она является женой и матерью. Погрязнув в нескончаемых домашних делах и проблемах, многие женщины испытывают чувство безысходности и разочарования и перестают обращать внимание на волнующие мир события и полемику, способность понимать и интересоваться которыми дало им образование. Когда-то они писали стихи. Теперь это список вещей в стирку. Когда-то, засиживаясь далеко за полночь, они обсуждали вопросы искусства и философии. Теперь они так устают, что, вымыв посуду, тут же засыпают. Часто у них возникает ощущение сжимаемости мира и потерянных возможностей. Когда-то они надеялись, что смогут играть свою роль в переломных событиях века. А в реальности они стирают пеленки.

Дело в том, что, говорим ли мы об Африке, исламе или Азии, вывод один:

«Никогда женщинам не было так хорошо, как вам». Одним словом, независимо от призвания стать — женой и матерью, которое отторгает от происходящих вокруг событий, оно возвращает вас в самый их центр и накладывает ответственность, бесконечно более серьезную и личную, нежели ответственность, которая лежит на тех, о ком пишут и говорят средства массовой информации и кто живет в такой суматохе всего происходящего, что уже не в состоянии отличить, какие же события важные, а какие — нет.

Политическая роль женщины состоит в том, чтобы «создать в доме атмосферу значимости жизни и свободы… помочь мужу найти ценности, которые наполнят смыслом его узконаправленную дневную работу… научить детей понимать неповторимость каждого человеческого существа». Как жены и матери, выполнять эту задачу вы можете и сидя в гостиной с ребенком на коленях или на кухне с открывалкой в руке. А если вы умны, то, может быть, даже сможете применить свое искусство экономить к этому ничего не подозревающему человеку, пока он смотрит телевизор. Думаю, вы сможете внести свой немалый вклад в переломные моменты эпохи, играя скромную роль домохозяйки. Мне трудно пожелать вам лучшего призвания».

Таким образом, логика загадки женственности предопределила сам характер женской проблемы. Когда женщину считали человеком с неограниченными потенциальными возможностями, равной мужчине, то все, что служило препятствием для реализации ее потенциала, рассматривалось как проблема, которую предстоит решить: преграды к получению высшего образования и участию в политической жизни, дискриминация и предвзятое отношение в законодательстве и принципах поведения. Но теперь, когда на женщину смотрят только с точки зрения ее сексуальной роли, таких проблем, как препятствия к реализации ее полного потенциала или предрассудки, мешающие ей принимать участие в событиях, волнующих мир, больше не существует. Проблемами сегодня становятся лишь те, что могут помешать ей стать домохозяйкой. Поэтому работа — это проблема, образование — проблема, интерес к политике и даже само признание наличия у женщины ума и индивидуальности — тоже проблема. И наконец, существует проблема, у которой нет названия, это смутное, неопределенное желание «чего-то большего», чем мыть посуду, гладить, поругать и похвалить детей. Женские журналы решают ее, советуя либо стать блондинкой, либо завести еще одного ребенка.

«Помните, когда мы были маленькие, как мы мечтали кем-то стать?»

— спрашивает молодая домохозяйка («Домашний журнал для женщин», февраль 1960). Хвастаясь, что за семь лет зачитала до дыр шесть книг доктора Спока по уходу за детьми, она восклицает:

«Мне повезло! Повезло! Я так счастлива, что я — женщина!»

Растущее ослабление интереса женщин к бессодержательным и узконаправленным женским журналам может быть самым обнадеживающим признаком того, что навязываемый образ все больше и больше отходит от реальности. Но со стороны женщин, вынужденных жить по его канонам, наблюдаются и более ярко выраженные симптомы, свидетельствующие об этом. В 1960 году редакторы одного журнала, предназначенного специально для молодых счастливых домохозяек, вернее —для только что поженившихся пар (жен не отделяют от мужей и детей), опубликовали статью, в которой спрашивалось: «Почему молодые матери ощущают себя в ловушке?» («Редбук», сентябрь 1960). Приглашая всех молодых матерей, столкнувшихся с подобной проблемой, присылать в редакцию подробные письма, они пообещали выплатить за лучшее письмо 500 долларов. Почта была ошеломляющей— 24000 писем. Может ли образ женщины быть «усеченным» до такой степени, что сам становится ловушкой?

В одном из ведущих женских журналов женщина-редактор, почувствовав, что американские домохозяйки, вероятно, отчаянно нуждаются в чем-то таком, что могло бы расширить границы их мира, пыталась в течение нескольких месяцев убедить своих коллег-мужчин ввести другие темы, выходящие за рамки «домашней» тематики. «Мы решили не делать этого,— сказал редактор, принимающий окончательное решение. Сегодня женщины в своей жизни настолько далеки от каких бы то ни было идей и понятий, что они их просто не воспримут». Наверное, нет смысла и спрашивать, кто же так отдалил их? Наверное, эти Франкенштейны уже не в силах остановить созданное ими женственное чудовище.

Я помогала создавать этот образ. Пятнадцать лет я наблюдала, как американки старались приспособиться к нему. Но я больше не могу молчать о том страшном, что в нем кроется. Это не безвредный образ. Может быть, в психологии еще нет терминов, характеризующих тот вред, который он наносит. Но что происходит, когда женщины пытаются жить в соответствии с образом, заставляющим забыть их о способности самостоятельно мыслить? Что происходит, когда женщины воспитываются по канонам образа, заставляющего их не видеть изменяющуюся реальность?

Материальная сторона жизни, ежедневная нагрузка — приготовление еды, уборка, забота о чисто физических нуждах мужа и детей — все это на самом деле определило мир женщины еще столетие назад, в эпоху пионеров, когда границы Америки отодвигались по мере завоевания новых территорий. Но женщины, которые в фургонах ехали на Запад, вместе с мужчинами участвовали в осуществлении миссии первопроходцев. Сегодня для них границами Америки стали границы умственные и духовные. Любовь, дети, дом — все это хорошо, но они не вмещают в себя весь окружающий мир, даже если все слова, обращенные к женщинам, утверждают обратное. Почему женщинам следует воспринять эту картинку полужизни, а не участвовать самим в жизни всего человечества? Почему женщины должны стараться сделать из домашней работы «нечто большее», а не расширять границы собственного бытия, как они когда-то делали, вместе с мужьями отодвигая старые границы своей страны?

Мир не сравнить даже с самой большой вареной картофелиной, а чтобы пылесосить пол в гостиной — в макияже или без него, — не требуется ни большого ума, ни сил, чтобы реализовать весь потенциал женщины. Женщина – человеческое существо, а не кукла или киска. На протяжении веков человек знал, что от животных он отличается способностью мыслить, формировать понятия и в соответствии с ними строить свое будущее. Так же как и другим животным, ему необходима пища и секс, но когда он любит, он любит как человек; и если он познает, творит и создает будущее, отличающееся от уже прожитого им, значит, он — человек.

Настоящая тайна вот в чем: почему так много американок, образованных и обладающих способностью к познанию и творчеству, опять возвращаются в дом, чтобы искать «нечто большее» в домашней работе и воспитании детей? Парадоксально, но факт: за те же пятнадцать лет, что одухотворенная «новая женщина» уступила место «счастливой домохозяйке», границы человеческого мира расширились, мир стал меняться быстрее, и сама природа создаваемой реальности теперь гораздо меньше зависит от биологических и материальных факторов. Означает ли это, что мистификация женственности не дает американской женщине расти и развиваться вместе с остальным миром? Не заставляет ли она ее отрицать реальность подобно тому, как отрицает реальность окружающего мира женщина в психиатрической клинике, считающая себя королевой? Не обрекает ли она женщин быть если не в буквальном смысле шизофреничками, то по крайней мере своего рода перемещенными лицами в нашем сложном, меняющемся мире?

Более чем странным парадоксом является тот факт, что сегодня, когда женщина в Америке наконец может выбрать себе любую профессию, выражение «работающая женщина» стало чем-то ругательным; что по мере того, как высшее образование становится доступным любой, имеющей к нему способности, оно вызывает такое подозрение; что все больше и больше девушек оканчивают школу и колледж лишь для того, чтобы выйти замуж и иметь детей; что в современном обществе женщинам предоставлено столько возможностей, а они упорно ограничивают себя только одной ролью. Почему с устранением всех юридических, политических, экономических и образовательных барьеров, когда-то не дававших женщине чувствовать себя равной мужчине, человеком с правом выбора и способностью реализовать свой потенциал, почему женщина должна принять этот новый образ, утверждающий, что она не человек, а «женщина», которая по определению лишена свободы существования как личность и возможности участвовать в жизни мирового сообщества?

Загадка женственности обладает такой силой, что, вырастая, женщины уже не знают, что у них есть желания и способности, которые она запрещает иметь. Но такая загадка, поворачивающая вспять тенденции развития целого столетия, не может прижиться по всей стране за короткое время, на то должны быть причины. Тогда что же делает эту загадку такой сильной? Почему женщины опять вернулись в дом?

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

пять × четыре =