20.10.2013

«Загадка женственности». Глава 3. Кризис личности

Я думаю, что женщина, и раньше переживавшая кризис личности, начавшийся сто лет назад, должна пережить его сейчас с тем, чтобы стать наконец полноценной человеческой личностью.

Интервьюируя женщин моего поколения, я за последние десять лет обнаружила странную вещь. Когда мы росли, многие из нас не могли представить себя в возрасте двадцати одного года. У нас не было образа нашего будущего, мы не видели себя взрослыми женщинами.

Я помню тишину весеннего полдня в колледже Смита в 1942 году, когда я оказалась в страшном тупике, размышляя о собственном будущем. Несколькими днями ранее я получила уведомление о том, что успешно прошла конкурс на стипендию. Принимая поздравления, я чувствовала не только радостное возбуждение, но и странную тревогу: передо мной встал вопрос, о котором я не хотела думать.

«Действительно ли в этом мое призвание?»

— этот вопрос отгородил меня ото всего остального мира. Холодная и одинокая, я чувствовала себя обособленной от девочек, болтающих между собой или занимающихся приготовлением уроков на залитом солнцем пригорке позади учебного здания. И думала о том, что собираюсь стать психологом. Но если и меня вселилось сомнение, то кем же тогда я хотела бы стать? Я чувствовала, что будущее скрыто от меня, и не видела себя в нем совсем. Я не могла представить себя закончившей колледж. В семнадцать лет я приехала сюда из небольшого городка на Среднем Западе, неуверенная в себе. Передо мной открылись необозримые горизонты окружающего мира, жизнь во всем ее многообразии. Я начала познавать себя и думала, что знаю, кем бы я хотела стать. Я не могла вернуться к прошлому. Я не могла возвратиться домой и жить так, как жила моя мать и другие женщины нашего городка, привязанные к дому, бриджу, магазинам, детям, мужу, благотворительной деятельности, вещам. И вдруг теперь, когда настало время определять свою будущую судьбу, сделать решительный шаг, я не знала, кем же я хочу стать.

Я получила стипендию, стала учиться, но следующей весной под чужим калифорнийским солнцем, в другом колледже вновь встал этот же вопрос, и я никак не могла выбросить его из головы. Я вновь успешно прошла конкурс на другую стипендию, которая предоставляла мне возможность заниматься диссертационным исследованием, посвятить себя карьере профессионального психолога.

«И это является моим истинным призванием?»

Необходимость принятия решения буквально ужаснула меня. В течение многих дней я жила под гнетом неразрешимой проблемы, будучи не в состоянии думать о чем-либо другом.

Вопрос не столь важен, внушала я себе. Ничто не имело для меня большего значения в тот год, чем любовь. Мы бродили по холмам в Беркли, и мой друг сказал:

«Из этого ничего не получится, я никогда не смогу получить такую же стипендию, как ты».

Могла ли я себе представить, что буду поставлена перед окончательным выбором: если я соглашусь на эту стипендию, то со мной останется только холодное одиночество того дня. Я с облегчением отказалась от стипендии. Но позже, в течение многих лет, я не могла прочитать ни строчки из научных работ в той области, которая, как я когда-то думала, будет уделом всей моей жизни. Напоминание о потере было слишком болезненным.

Я никогда не могла объяснить себе и другим, почему я отказалась от этой карьеры. Я жила только настоящим, работая в газете, и не имела какого-либо конкретного плана на будущее. Я вышла замуж, родила детей и жила как провинциальная домохозяйка, соответствуя мифу о женском предназначении. Но меня постоянно преследовал один и тот же вопрос. Я не видела цели в жизни и не могла успокоиться, пока в конце концов не нашла на него свой ответ.

Разговаривая со старшеклассницами в колледже Смита в 1959 году, я обнаружила, что этот вопрос не менее мучителен для девушек и в настоящее время. Но они дают на него ответ, до которого мое поколение додумалось, только прожив полжизни и осознав, что в действительности он вовсе не является ответом. Девушки, в основном старшеклассницы, сидели в гостиной колледжа и пили кофе. Вечер напоминал те времена, когда я сама была старшеклассницей, кроме, пожалуй, того факта, что сейчас у многих девушек были кольца на левой руке. Я спросила своих собеседниц, что сидели поближе ко мне, кем они хотят быть. Те, что были помолвлены, говорили о предстоящих свадьбах, квартирах, желании найти работу секретарши, пока их мужья не закончат учебу. Другие, после некоторого отчужденного молчания, говорили уклончиво о той или иной работе, о продолжении учебы, но ни у кого из них не было конкретных планов. Блондинка с хвостиком спросила меня на следующий день, действительно ли я поверила всему тому, о чем они говорили мне накануне.

«Все это было неправда,

— сказала она мне.

— Нам не нравится, когда нас спрашивают, что мы собираемся делать. Никто из нас этого не знает. Никто даже не хочет думать об этом. Больше всего повезло тем, кто собирается сразу после окончания школы выйти замуж. Им не надо задавать себе этот вопрос».

Но в тот вечер я заметила, что, пока я расспрашивала одних девушек, другие, уже обрученные, сидели молча у огня и выглядели не слишком довольными.

«Они не хотят думать о том, что их жизнь должна измениться,— сказала моя собеседница с хвостиком.— Они знают, что им в жизни не понадобится образование, которое они получили. Они станут женами и матерями. Вы можете сказать, что надо продолжать читать книги и интересоваться общественной жизнью. Но это не одно и то же. Это не дает роста. Когда ты знаешь, что должен оставить учебу и в дальнейшем к ней не вернешься и не сможешь использовать полученные знания, тебе становится очень грустно».

А вот что рассказала мне зрелая женщина, жена врача, мать троих детей, окончившая колледж пятнадцать лет назад, с которой я беседовала за чашкой кофе у нее на кухне в Новой Англии:

«Трагедия состоит в том, что никто не посмотрел нам в глаза и не сказал, что мы сами должны решить, что хотим еще в этой жизни, кроме того, чтобы быть только женой и матерью. Я никогда не думала об этом серьезно до тридцати шести лет. Муж мой был очень занят на работе и не мог уделять мне внимание каждый вечер. Все три сына целый день проводили в школе. Я продолжала попытки родить еще одного ребенка, несмотря на различие резус-факторов. После двух выкидышей врачи запретили мне беременеть. Я думала, что мое развитие, моя эволюция прекратились. С детства я знала, что, когда вырасту, пойду учиться в колледж, а потом выйду замуж. Вот и все, что обычно знает девочка о своей будущей жизни. После замужества муж целиком заполняет твою жизнь и решает все за тебя. И только став женой врача и ощутив одиночество, пережив постоянное раздражение на детей, потому что они не могли заполнить всю мою жизнь, я поняла, что у меня должна быть собственная жизнь, которую я должна сделать сама. Мне нужно было решить, кто я на самом деле. Я еще не завершила своего развития. Но мне понадобилось десять лет для того, чтобы понять это».

Загадка женственности позволяет и даже способствует тому, чтобы женщина не задавалась вопросом, кто она такая. Загадка женственности таит один ответ на вопрос «Кто я?»:

«Жена Тома. Мать Мэри».

Но я думаю, что загадка женственности не имела бы такой власти над американскими женщинами, если бы они не боялись заглянуть в ту ужасную пустоту, которой представляется им период после достижения двадцати одного года. Дело в том — как давно это так, я не знаю, но дело действительно обстоит именно таким образом для женщин моего поколения и для современных девушек, — что у американской женщины нет собственного «я», которое сказало бы ей, кто она, кем она может стать и кем она хотела бы быть.

Нивелированный образ женщины, представленный на страницах журналов и телеэкране, способствует более успешной продаже стиральных машин, миксеров, дезодорантов, моющих средств, омолаживающих кремов для лица, краски для волос. Но суть этого образа, на создание которого компании тратят миллионы долларов за телевизионное время и за место для рекламы, заключена в следующем: американские женщины уже не знают, что они собой представляют. Им крайне необходим новый образ, который помог бы им найти себя. Исследователи мотивированного поведения постоянно напоминают рекламодателям о том, что, поскольку американские женщины не знают, кем они хотели бы быть, они смотрят на этот глянцевый образ и подгоняют под него всю свою жизнь. Они пытаются создать тот образ, который не походил бы на их матерей.

В мое время многие из нас знали, что не хотят быть такими, как наши матери, даже если мы любили их. Мы не могли не видеть их разочарования. Понимали ли мы это или только сердились на них за их грусть, чувство пустоты, которое заставляло их слишком крепко держаться за нас, пытаться жить нашей жизнью, управлять жизнью наших отцов, тратить дни, посещая магазины или стремясь получить вещи, которые, видимо, никогда их не удовлетворяли, как бы дорого они ни стоили? Как это ни странно, многие матери, которые любили своих дочерей,— и моя мать в том числе — сами не хотели, чтобы их дочери были похожи на них. Они знали, что нам надо чего-то большего.

Но даже если они очень хотели, настаивали, боролись за то, чтобы помочь нам получить образование, даже если они говорили с тоской о карьерах, которые были им самим недоступны, они не могли дать нам образ нашего будущего. Они могли только внушить нам, что их жизнь была совершенно пустой, поскольку была замкнута исключительно на доме; что недостаточно иметь детей, готовить еду, следить за одеждой семьи, играть в бридж и заниматься благотворительностью. Любая мать могла сказать своей дочери, внушить ей: «Не будь только домохозяйкой, как я». И дочь, чувствуя, насколько ее мать была разочарована и не удовлетворена, несмотря на любовь мужа и детей, думала про себя: «Уж я-то смогу добиться того, чего не смогла получить моя мать, я состоюсь как женщина». Но извлечь урок из жизни своей матери она не смогла.

Недавно, интервьюируя девушек старших классов, многообещающих и талантливых, которые внезапно прервали учебу, я увидела новые стороны проблемы женской ортодоксальности. Сначала мне показалось, что эти девушки просто следуют извилистым путем женской приспособляемости. То они интересовались геологией и поэзией, теперь были заинтересованы только в том, чтобы завоевать признание: найти себе мальчиков, которым бы они нравились. Они пришли к выводу, что лучше быть такими, как все. Познакомившись с ними поближе, я поняла, что эти девушки настолько боялись походить на своих матерей, что совершенно не могли представить себя взрослыми. Они боялись вырастать. Вот почему они во всех мелочах подражали какому-нибудь надуманному популярному образу, подавляя в себе самое лучшее из страха стать женщиной, похожей на мать. Одна такая семнадцатилетняя девушка рассказала мне:

«Я очень хочу быть такой же, как другие девушки. Я никак не могу преодолеть чувства, что я неофит, непосвященная. Когда мне надо встать и пройти через всю комнату, мне кажется, что я только учусь ходить или что у меня какой-то сильный недуг и я никогда не выучусь ходить. После школы я иду в ближайшее место наших постоянных встреч и часами сижу там, разговаривая об одежде, прическах, об особенностях людских характеров, но мне это совсем не интересно, и я делаю над собой огромное усилие. Но я выяснила, что могу им нравиться. Для этого надо делать то, что делают они, одеваться, как они, говорить, как они, и не делать ничего, чего бы они не делали. Мне кажется, я даже внутренне стараюсь не отличаться от них.

Раньше я писала стихи. Преподаватели колледжа считают, что у меня есть творческие способности, что я могу быть первой в классе и что у меня может быть большое будущее. Но подобные вещи не делают человека популярным. Самое главное для девушки — быть популярной.

Теперь я постоянно меняю мальчиков, но мне это дается нелегко, потому что я сама не своя с ними. Я чувствую себя еще более одиноко. А кроме того, меня тревожит вопрос, куда все это может завести. Очень скоро я утрачу свою индивидуальность и стану той, чье будущее — быть домохозяйкой.

Я не хочу думать о том времени, когда стану взрослой. Если у меня будут дети, я бы хотела, чтобы они всегда пребывали в этом же возрасте. Если я буду видеть, как они растут, я пойму, что старею, а мне бы этого не хотелось. Моя мама говорит, что не может спать по ночам: она ужасно беспокоится, что я могу что-нибудь натворить. Когда я была маленькая, она ни за что не разрешала мне одной переходить дорогу, даже когда мои сверстники давно уже делали это сами.

Я не представляю себя замужем, имеющей детей. Это как если потерять самое себя. Моя мать похожа на скалу, обточенную волнами, на вакуум. Она столько вложила в свою семью, что для себя у нее ничего не осталось, и она очень сердится на нас, потому что не получает отдачи. Но иногда кажется, что это все пустое. Что у мамы нет иного предназначения, как только заниматься уборкой дома. Она сама несчастна и делает несчастным отца. Если бы она совсем о нас, детях, не заботилась, результат был бы таким же. Она чересчур много отдает нам сил. В результате возникает желание делать все наоборот. Я не думаю, что это действительно любовь. Когда я была маленькая и прибегала к ней, взволнованная, сказать, что я научилась стоять на голове, она не слушала меня.

Позже, когда я смотрела в зеркало, мне становилось страшно, что я буду очень похожа на свою мать. Меня пугает, что у меня могут быть те же жесты, что я буду говорить, как она, и тому подобное. Я очень во многом на нее не похожа, но если все-таки что-то общее есть, то вполне возможно, я стану такой, как она. Это меня очень пугает».

Итак, эта семнадцатилетняя девушка так боялась, что когда станет взрослой женщиной, то будет похожа на свою мать, что сознательно подавляла те черты своего характера, которые составляли ее индивидуальность, и старалась копировать «популярных» девушек. Но в конце концов, испугавшись, что теряет самое себя, она отказалась от идеи популярности, но в то же время решительно отвергла традиционный путь, который позволил бы ей получить стипендию для продолжения обучения в колледже. За неимением образа, который помог бы ей превратиться в женщину и при этом сохранить свою индивидуальность, она заняла нишу битника.

Другая девушка, из колледжа в Южной Каролине, рассказала мне:

«Я не хочу думать о карьере, которую мне потом придется бросить. Моя мама, когда ей было еще только двенадцать лет, мечтала стать газетным репортером, и я наблюдала ее неудовлетворенность жизнью на протяжении двадцати лет. Меня не волнуют мировые события. Я не хочу интересоваться ничем, кроме моего дома. У меня одно желание — быть прекрасной женой и матерью. Возможно, получить образование необходимо. Но даже самые умные ребята хотят иметь дома нежную симпатичную жену. Только иногда я задумываюсь над тем, что может чувствовать человек, который имеет возможность работать над собой и изучать все, что захочет, и при этом ему не надо подавлять свое „я»».

Ее мать, почти все наши матери были домохозяйками, хотя многие из них сожалели о том, что оставили карьеру. Что бы они нам ни говорили, у нас есть глаза, уши, разум и сердце, чтобы понять, что их жизнь была пустой. Мы не хотели быть похожими на них, но разве был у нас другой образец для подражания?

Единственным другим типом женщины, который я знала, когда росла, были старые девы — учительницы старших классов, библиотекарши, единственная женщина-врач в нашем городе, которая стриглась, как мужчина, и несколько женщин-профессоров в колледже, где я училась. Ни одна из этих женщин не жила в теплом семейном кругу, похожем на наш. Многие из них никогда не были замужем или не имели детей. Я боялась быть похожей на них, даже на тех из них, которые учили меня с уважением относиться к своему разуму и жить согласно ему, чувствовать себя частью общества. В детстве и в юности я не знала ни одной женщины, которая жила бы так, как хотела, играла бы определенную роль в жизни общества и при этом любила бы и имела детей.

Вот это отсутствие индивидуального образа было очень серьезной проблемой американской женщины в течение долгого времени. Нивелированный женский образ, противоречащий разуму и имеющий мало общего с настоящими женщинами, оказывает на их жизнь слишком большое влияние. Этот образ не имел бы такого влияния, если бы женщины не переживали кризис личности.

Странный, наводящий на американских женщин ужас критический момент, с которым они сталкиваются в возрасте восемнадцати, двадцати одного, двадцати пяти и сорока одного года, в течение ряда лет изучался социологами, психологами, аналитиками, педагогами. Но я думаю, что этот момент не был понят правильно. Это явление, известное как «прерывистость» в культуре поведения женщины, получило также название «ролевой кризис» женщины. Если бы девушку готовили к роли женщины, она не переживала бы этот кризис, считают психологи.

Но мне кажется, что они называют только половину правды. Что, если ужас, который испытывает девушка в двадцать один год, когда ей необходимо решать, кем быть, вызван только тем, что она должна вырасти во взрослую женщину, и вырасти таким образом, каким раньше это было запрещено? Что, если ужас, который испытывает девушка в двадцать один год, вызван предоставленной ей свободой решать свою собственную судьбу, свободой и необходимостью выбирать путь, который раньше женщины не могли выбирать и который теперь никто не запретит им выбрать? Что, если те девушки, которые выбирают путь «женской приспособляемости» и тем самым избегают этого ужаса, выйдя замуж в восемнадцать лет, которые теряют себя, обзаводясь детьми и углубляясь в заботы по хозяйству, что, если они просто отказываются становиться взрослыми и задумываться над вопросом своей личности?

Мое поколение школьников было первым, которое непосредственно столкнулось с тайной становления личности женщины. Раньше, когда большинство женщин в конце концов становилось домохозяйками и матерями, целью получения образования было развить ум, познать истину и занять подобающее место в обществе. Когда я поступила в колледж, в воздухе витала идея, хотя уже и несколько потускневшая, о том, что мы будем «новыми женщинами». Наш мир выйдет за рамки собственного дома. У сорока процентов моих одноклассниц по колледжу Смита были планы сделать карьеру. Но я помню, что даже тогда некоторые старшеклассницы, переживая муки жуткого страха перед будущим, завидовали тем немногим девушкам, которые избежали этих мучений, выйдя замуж сразу по окончании колледжа.

Те, кому мы тогда завидовали, переживают этот ужас сейчас, когда им за сорок.

«Я до сих пор не знаю, что я собой представляю. В колледже я слишком много внимания уделяла своей личной жизни. Лучше бы я больше занималась естественными науками, историей, политологией, более серьезно изучала философию, — написала одна женщина при анкетировании бывших воспитанниц колледжа пятнадцатью годами позже.— Все еще ищу точку опоры. Лучше бы я закончила колледж. Вместо этого я вышла замуж. Лучше бы я создала себе более содержательную и творческую жизнь, вместо того чтобы обручиться и выйти замуж в девятнадцать.

Ища идеал в замужестве, рассчитывая иметь стопроцентно преданного мужа, я была шокирована, когда поняла, что в жизни все далеко не так»,

— написала мать шестерых детей.

Женщины предыдущих поколений, вышедшие рано замуж, никогда не испытывали ужаса одиночества. Они считали, что у них нет выбора, что они не могут заглянуть в будущее и самостоятельно распорядиться своей жизнью. Их уделом было пассивное ожидание того момента, когда их выберут; муж, дети, новый дом определяли всю дальнейшую жизнь этих женщин. Они легко принимали на себя роль сексуальных партнерш еще до того, как осознавали, что собой представляют. Именно эти женщины больше всего страдают от того, чему пока еще нет названия.

Я считаю, что суть данной проблемы для современной женщины заключена не в сексе, а в определении своей личности, в стремлении отодвинуть или избежать того момента, когда она станет взрослой женщиной, момента, который благодаря загадке женственности вечен. Я считаю, что как викторианская культура не позволяла женщине признать необходимость сексуальной жизни, так и наша культура не позволяет женщине признавать необходимость достижения зрелости и реализации всех потенций человеческого существа, что, безусловно, не связано только с их ролью партнерш по сексу.

Биологи недавно открыли «сыворотку молодости», которая, если ею кормить личинок гусениц, задерживает их рост и не дает им возможности превратиться в мотыльков. В результате они проживают всю свою жизнь гусеницами. Состояние ожидания своей полной реализации как женщины, которое пропагандируется на страницах журналов, с теле- и киноэкранов, в книгах, популяризирующих полуправду психологов, а также внушается девушкам их родителями, учителями и воспитателями, допускающими наличие загадочной женской души, — это состояние ожидания действует как своего рода сыворотка молодости и держит девушку с точки зрения сексуального развития в состоянии личинки, мешая ей превратиться в зрелую женщину. Кстати, все больше появляется доказательств того, что неспособность девушки превратиться в зрелую женщину и воплотить свою индивидуальность мешала, а не помогала ей в реализации ее сексуальных возможностей, буквально обрекала ее на то, чтобы она способствовала вынужденному повышению «моральной стойкости» ее мужа и сыновей, и являлась причиной неврозов, которые еще не стали неврозами в полном смысле этого слова, и недугов, которые напоминают состояние, вызванное подавлением сексуальных инстинктов.

Кризис личности у мужчин бывал во все поворотные этапы человеческой истории, хотя те, кто пережил это, так его не называли. Только относительно недавно теоретики психологии, социологии и теологии идентифицировали это явление и дали ему название. Однако считается, что это чисто мужская проблема. Как мужская проблема, она получила определение возрастного кризиса, проблемы становления личности; считается, что в этот период решается вопрос, кто ты есть и кем ты собираешься стать, как сказал блестящий психоаналитик Эрик X. Эриксон. Он писал:

«Я назвал основной кризис подростка кризисом становления личности; он наступает в тот период жизни человека, когда каждый юноша вынужден сочинять для себя какую-то генеральную перспективу, направление, создавать какое-то жизнеспособное единство, складывая его из действенных остатков детства и надежд на желанное будущее; подросток должен заметить какое-то значимое сходство между тем, что он сам обнаружил в себе, и тем, что, как подсказывает ему его обостренная интуиция, видят в нем и ожидают от него другие… У одних людей, у каких-то классов людей, в какие-то исторические периоды этот кризис бывает не столь серьезным; у других людей, у других классов людей, в другие исторические эпохи он представляет собой явно выраженный переходный период, своего рода «второе рождение», осложненное либо широким распространением неврозов, либо повсеместными беспорядками идеологического характера».

В этом смысле кризис личности одного мужчины может отражать начало новой стадии в развитии человечества.

«В определенные периоды своей истории и в определенные фазы своего циклического развития человеку так же необходимы новые идеологические ориентиры, как воздух и пища»,

— писал Эриксон, проливая новый свет на понимание кризиса в жизни молодого Мартина Лютера, когда последний покинул католический монастырь в конце средних веков, с тем чтобы выдумать новую личность как для себя самого, так и для западного человека вообще.

Однако поиски личности не являются чем-то новым для американской философской мысли, хотя каждому поколению, кто бы ни писал об этой проблеме, она открывается заново. В Америке с самого начала так или иначе понимали, что человек должен пробиваться в будущее; скорость при этом всегда была такой большой, что личность мужчины не могла не претерпевать изменения. Каждое поколение людей переживало свои унижения, несчастья и неуверенность, потому что не могло унаследовать от отцов образ своего будущего. Поиск собственной личности молодым человеком, который не может вернуться домой, всегда был главной темой в произведениях американских писателей. И в Америке всегда считалось полезным и справедливым проходить через эту агонию роста, искать и находить себя как личность. Сын фермера уехал в город, сын портного стал врачом. Авраам Линкольн сам учился читать. Это не просто рассказы о том, как бедные становятся богатыми. Они были необходимой составной частью американской мечты. Преградой для многих было отсутствие денег, принадлежность к определенной расе или классу, цвет кожи. Это удерживало их от выбора вообще, не от выбора какой-либо конкретной профессии, если бы они могли свободно выбирать, но от самой мысли о возможности выбора.

Даже в наши дни человек довольно рано понимает, что он должен решить для себя, кем он хочет быть. Если он не решил этот вопрос в старших классах начальной школы, в средней школе, в колледже, он должен каким-то образом решить его в двадцать пять или в тридцать лет, иначе он пропал. Но этот поиск личности представляет в настоящее время еще большую проблему, потому что все большее количество молодых людей не может найти соответствующий образ в нашей культуре, не может позаимствовать его у своих отцов или у других мужчин, образ, который помог бы им в их поиске. Старые границы были разрушены, а новые не были четко обозначены. Все больше молодых людей в Америке переживают сегодня кризис личности из-за того, что не могут найти образ, которому стоило бы подражать, чтобы иметь возможность полностью реализовать свои способности.

Но почему теоретики не признают наличие кризиса у женщины? По старым канонам и по современной теории загадочной женственности считается, что девушка, превращаясь в женщину, не должна задаваться вопросом, кто она, и выбирать, кем ей стать. Женская судьба определена анатомией, говорят теоретики женского вопроса, личность женщины определена ее биологией.

Но так ли это? Все больше женщин задает себе этот вопрос. Как бы приходя в себя после комы, они спрашивают: «Где я… что я здесь делаю?» Впервые за всю свою историю женщина начинает осознавать наличие кризиса личности в своей собственной жизни, кризиса, начавшегося много поколений тому назад и с каждым поколением все более обострявшегося. Этот кризис не разрешится, пока современные женщины или их дочери не зайдут за грань неизведанного и не создадут своей жизнью новый образ, в котором так отчаянно нуждаются.

В определенном смысле эта задача выходит за рамки одной человеческой жизни. Я думаю, что женский возрастной кризис — это поворотный пункт от женского несовершенства, называемого женственностью, к полной реализации человеческой личности. Я думаю, что женщина, и раньше переживавшая кризис личности, начавшийся сто лет назад, должна пережить его сейчас с тем, чтобы стать наконец полноценной человеческой личностью.

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

17 − пятнадцать =