25.07.2013

История женщин на Западе: Хорошая жена

средневековый брак
  • Авторка: Сильвана Веккьо
  • Источник: Из книги «История женщин на западе. Молчание средних веков» (Т.2).
Муж был по определению средоточием вселенной замужней женщины. Он не только вступал в отношения с женой и оценивал ее поведение, но и был центром, вокруг которого вращалась система ценностей, предложенных замужним женщинам.

Люби мужа своего

Муж был по определению средоточием вселенной замужней женщины. Он не только вступал в отношения с женой и оценивал ее поведение, но и был центром, вокруг которого вращалась система ценностей, предложенных замужним женщинам. Разговор с женами или о женах неизбежно подразумевал разговор с их мужьями или о них. Это же подразумевало внимание к ряду взаимных обязательств и определенных задач, чтобы лучше оценить каждое из звеньев четы.

Первой и главной обязанностью жены была любовь к мужу. Побуждение к любви (dilectiо) постоянно входило в состав наставлений женщинам; в некоторых случаях к любви сводилось все множество обязательств женщин по отношению к их супругам. Но прежде чем говорить о супружеской любви, нужно было сделать важные уточнения и провести важные разграничения. Проповедник Гильберт из Турне, который был в высшей степени чувствителен к психологическим смыслам пастырских писаний о браке, различал два типа любви. Одна была плотской, питалась похотью и характеризовалась бесчинством. Она была похожа на прелюбодеяние тем, что производила столь же губительные последствия: похоть, ревность, безумие. Как противоположную ей, Гильберт описал истинную супружескую любовь, чрезвычайно социальную, так как она установила равенство в отношениях между мужем и женой. Корни этих отношений восходят к исконному смыслу того, что женщина была создана из ребра мужчины, чтобы стать ему подругой, а не служанкой. Таким образом, избитые слова о ребре Адамовом, часто используемые в пастырской литературе, чтобы показать неполноценность женщины, были еще и обоснованным требованием установления равенства и взаимности в супружеской чете.

И именно Гильберт нарисовал идиллическую картину супружеской жизни, где взаимность любви гарантировала поддержание спокойствия, чести и мира в доме, что, в свою очередь, порождало взаимную верность и поддержку и, в конечном счете, вело к спасению души. Точно так же Вильгельм Перальд перечислил шестнадцать серьезных оснований для того, чтобы выбрать супружескую любовь, мешая с более привычными библейскими аргументами мощные запоминающиеся образы. Брак был подобен привою, в котором соединили отрезанную ветвь и бесплодный ствол, и он вырос в единое плодородное дерево. Обручальное кольцо, надетое на палец, через который вена идет к сердцу, было прекрасным символом любви, которая должна существовать между мужем и женой.

Равенство или подчинение?

Как бы ни подчеркивалось, даже богословами, значение супружеской любви, при чтении литературы предмета невозможно избавиться от впечатления отчетливого неравенства полов. Иаков Ворагинский лучше, возможно, чем другие, преуспел в точном определении границ этого неравенства. Нет сомнения, сказал он, что муж и жена должны сильно любить друг друга и помогать друг другу, чтобы достигнуть спасения. Однако от мужа требуется только ответить на совершенную любовь жены своей посредственной (discretus) любовью. Любовь жены совершенна, продолжал он, когда жена ослеплена чувствами и теряет чувство меры и истины, искренне полагая, что «нет никого мудрее, сильнее и мужественнее, чем ее муж», когда она радуется всему, что его касается, когда она находит все, что он делает или говорит, сущей истиной.

Такая слепота и неумеренность были противопоказаны мужу. Его любовь никогда не должна быть слишком горяча; она должна быть уравновешенной и сдержанной. Повторно рассматривая отрывок из св. Иеронима, который приравнял чрезмерную любовь к прелюбодеянию, Иаков присоединился к огромному хору голосов — от Вильгельма Перальда до Гильберта Римского, от Филиппа Поварского до Винцентия из Бовэ — для осуждения мужа, любящего неразумно, слишком страстно, потерявшего контроль над своим разумом или позволившего чувствам управлял, собою. Ревность, страсть и, в конце концов, безумие — последствия несдержанной любви к жене, эмблематически представленные Иродом, которого любимая жена Мариамна склонила к убийству, и Адам, который не послушал Бога, чтобы не опечалить Еву, а закончил тем, что толкнул все человечество в царство греха.

Аристотелево учение о браке как дружественном отношении между неравными партнерами была удобной основой для позднейших попыток дать разумное объяснение эмоциональному дисбалансу в супружеской чете. Дружба между супругами, требуемая Альбертом Великим и Фомой Аквинским, основана на справедливости; она не может не приспосабливания к разным уровням добродетели, представленным в муже и в жене. Муж получает больше любви, потому что в нем больше рациональности и он может вместить больше добродетели. Жена ниже по природе и потому получает меньшую часть дружбы, хотя по природе ее и достаточную. Иоанн Буридан зашел так далеко, что сказал: «Муж любит больше, чем жена, и более благородной любовью, поскольку находится к жене в таком отношении, как начальник к подчиненному, как прекрасное к несовершенному, как дающий к просящему и как благодетель к облагодетельствованному. Муж дает жене ребенка, и она получает ребенка от него».

Жена была поймана в сети рассуждения, которое было наглядным и стандартным. Она колебалась на краю непреодолимого противоречия: обязательство любить своего мужа, главное в ее роли жены, оказывалось безграничным, становилось настоящим знаком ее подчиненности. Так как женщина была во власти чувств и не могла достичь самообладания, ожидаемого от мужчины, она была обречена на все пожирающую любовь, неудачную, однако, в попытке достигнуть не­достижимого: взамен этого муж давал ей ограниченную, но совершенную любовь. За что еще его жена — часто пассивный объект в любви — должна была отвечать? Она должна была быть привлека­тельной, чтобы муж не стал жертвой похоти, борясь с которой, Церковь установила брак. С другой стороны, если она была слишком желанна, то грешила, разжигая все ту же страсть в муже. Короче говоря, ожидалось, что она будет любить безмерно, но притом сдерживать любовь мужа, она не могла или не ей не было позволено проявлять собственные чувства.

Если мы спросим себя, что в действительности представляла собою любовь жены, мы поймем, что для женщины было невозможно разумно управлять чувствами; она должна была найти внешнее выражение всепоглощающей любви к мужу. Это должно было быть найдено через прихоти мужа; предполагалось, что вопреки им жена не сделает ничего, но исполнит их в почтительном и благоговейном молчании. В толковании Вильгельма Перальда и Винцентия из Бовэ любить своего му­жа значило склоняться в добровольном подчинении. Потенциальное равенство, упомянутое в Библии, было заклято и изгнано ссылками на первородный грех, который понизил положение женщин от равенства до почти рабского служения.

Увещания к повиновению, преобладающие в наставлениях для жен, встречаются во многих источниках. Тексты, вдохновленные Аристотелем, ясно ycтановили, что единодушие супругов следует считать результатом не общих целей и желаний, но, скорее, хорошо упорядоченного режима, при котором решения мужа подкреплялись повиновением жены. Даже Кристина де Пизан полагала, что смирение и повиновение были жизненно необходимы в любви жены к мужу. Трактат, написанный мужем для жены, так называемый Menagier de Paris, не случайно дает яркий пример обязательности повиновения. В этой книге отождествление любви и повиновения приводит к абсолютному подчинению жены желаниям мужа, вплоть до тот, что она, по сути, больше не несет моральной ответственности ни за что. Этот веский довод в пользу супружеского повиновения оброс бесчисленными примерами, взятыми отовсюду: от Священного Писания до мира животных, — и достиг высшего развития в жуткой истории Гризельды из Декамерона Боккаччо.

Супружеские права и верность

При абсолютом подчинении жены мужу последним оплотом равенства и взаимности, который воздвигли моралисты и богословы, была половая активность, хотя она никогда не признавалось жизненно важной для брака. Оправданный необходимостью избегнуть блуда, брак должен был гарантировать законную половую жизнь обоим супругам. Супружеские права были единственной областью взаимного и равного обмена, единственным, чего и муж, и жена могли требовать (чтобы из­бежать греха) или от чего могли отказаться (когда законные условия не были соблюдены).

Участники далеко зашедших споров о супружеских правах, которые шли среди богословов в XIII в. и особенно ярко отразились в пастырских текстах XV в., пытались определить природу и пределы полового поведения. Попытка состояла в том, чтобы, выйдя за пределы покаянных книг, строго ограничивших половую жизнь и диктовавших запреты на то, где и когда она могла осуществлялся, сосредоточиться на проблеме в ее отношении к учению о браке, которое допускало по­ловую жизнь только как средство произвести потомство, которое будет воспитываться в Церкви, или как средство избегать блуда.

medieval-sex

Контроль над половой активностью осуществлялся с помощью определенной добродетели: супружеского целомудрия. Так как супружеская чета, как можно было ожидать, полностью не воздержится от секса, целомудрие предназначалось для удержания половых связей в рамках учения о браке. При совершении таинства брака, как утверждал Иаков из Витри, чудо в Кане — преобразование мерзкой воды греха в драгоценное вино добродетели — постоянно повторяется. Фактически «то самое достоинство, что перед браком называлось девственностью, никогда не утратится; в браке: оно останется под названием супружеского целомудрия. Взаимность супружеских прав предложила по крайней мере в основе своей, согласие во всех решениях относительно половой жизни четы. Ничто, даже желание достигнуть большей святости, не могло оправдать отказ любого партнера от его или ее супружеской обязанности.

Взаимное обладание телами подразумевало, прежде всего, особые отношения, защищенные абсолютной взаимной верностью. Считающееся обязательным компонентом брака, наряду с сакраментальной благодатью и благословением потомства, взаимное обязательство верности было одним из его главных даров, как единодушно утверждает пастырская и богословская литература. Проповеди, однако, указали па некоторое разногласие в этом единодушном хоре. Гильберт из Турне подчеркнул взаимность обязательств, напоминая аудитории, что многие мужья ошибочно полагали, что они менее своих жен связаны этим обязательством. Точно так же Иаков Ворагинский, подчеркнул, что оба супруга должны быть верны, но признал, что жена «хранит верность лучше, чем ее муж», поскольку она охраняется четырьмя элементами опеки, из которых только один затрагивал и его: «страх перед Ботом, власть мужа, общественный позор и страх перед законом».

Впечатление, что верность, предписанная обоим, больше связывала женщину, подтверждено аристотелевскими текстами и богословско-моральными трактатами о прелюбодеянии. Гильберт Римский имел дело с проблемой в общих чертах: женщина должна быть связана с одним человеком не только потому, что это общепринято, но и потому, что нужно принимать во внимание ряд практических проблем. Отношения более чем с одним человеком разрушало естественное повино­вение жены своему мужу и создавало препятствие домашней гармонии. Больше всею это вредило потомству. С одной стороны, частые и неразборчивые половые связи «препятствовали рождению детей, как в случае с блудницами, которые чаще, чем другие женщины, бесплодны». С другой стороны, сексуальная неразборчивость или что то в этом роде «отнимает уверенность в отцовстве, препятствует отцам прилежно заботиться о своих детях, помышляя об оставляемом им наследстве и воспитании их».

Благосостояние детей заняло центральное положение в рассуждении, которое регулировало отношения между мужем и женой. Деторождение, когда-то просто узаконивавшее половую жизнь четы, было преобразовано в краеугольный камень, поддерживающий всю систему семейной этики. В этом случае моральные рассуждения о супружеской чете могли быть основаны только на естественном различии роли жены и мужа в деторождении. У Гильберта Римского скромность, целомудрие и верность жены важны для мужа потому, что ничто иное не могло гарантировать ему законного отцовства. Все другие женские добродетели были в некотором роде связаны с этой потребностью в га­рантии. Воздержание и умеренность смягчали естественную женскую похотливость; молчание и домоседство делали общество жены приятным для мужа и уверяли в ее добром повелении. Вместе с Гильбертом все комментаторы Аристотеля, от Фомы Аквинского до Альберта Саксонского, от Орема до Буридана, признали, что одна только женская верность способна гарантировать законность потомства и только контроль мужа над телом жены гарантировал его отцовство. Верность, таким образом, стала уникальным женским достоинством. Мужская верность представляла нечто немногим большее, чем справедливую компенсацию за половое поведение его жены. «Физиологическая» вер­ность женщины, призванная гарантировать законное воспроизводство, была противопоставлена менее обязательной, но более добродетельной верности мужчины.

Только этим оправдывается очевидно противоречивое отношение к прелюбодеянию. Большая моральная ответственность мужчины подразумевала, что он больше обязан быть добродетельным, и на него приходится большая часть нареканий. С другой стороны, последствия прелюбодеяния жены были страшнее и включали грехи в обширном диапазоне от похоти до предательства, от кощунства до грабежа. Жену обвиняли в тяжких последствиях прелюбодеяния для ее детей: у законных детей рождение внебрачных отнимало наследство; внебрачные дети стояли перед опасностью кровосмешения из за неопределенности их рождения. Бушевавшие в покаянной и канонической литературе с XII в. споры о том, что надлежит делать с неверной супругой (простить, наказать, развестись или казнить?), подтверждают неравенство при рассмотрении мужского и женского прелюбодеяния. Этим подчеркивается, что требование верности рассматривалось как обязательное только для жены.

Ограниченный чисто физиологическим уровнем, вопрос верности относился почти исключительно к женскому телу, объекту подавления с незапамятных времен. Так как новая идеология брака поставила рождение законных детей превыше всего, тело женщины нужно было охранять даже больше, чем прежде. Целомудрие и верность как вели кий идеал встали на место девственности. Но, как и в случае с девственностью, как только это добродетель стала исключительно женской, она была строго определена в физиологических терминах, перенесенных в область применения репрессий. Тело женщины опекалось теперь не к Божьей пользе, но к пользе ее мужа. Опека над женским телом оставалась, даже по отношению к замужним женщинам, ценностью par excellence.

Забота о семье

…Отношения матери с детьми были более сложным и важным вопросом. Рождение и воспитание детей было, как мы видели, одной из наград брака, жизненно важным элементом сохранения достоинства и стабильности в брачной жизни. Рождение детей одновременно искупало гpex Евы (Быт. 3:16), служило орудием вечного спасения (1 Тим. 2) и было самым естественным, предопределенным Богом (Быт. 2:18) путем помощи мужчинам. Важнейшей обязанностью матери было привести в этот мир потомство, «рожать детей непрерывно до смерти», по словам доминиканца Николая Горанна (+ 1295), было единственной реальной альтернативой достижению спасения через девство. Не случайно св. Бонавентура заметил, что слово «супружество» (matrimonium) указывает на ряд материнских функций, в то время как «наследство» (partimonium) относится к специфически мужской области материального…

Каково было место чувств матери среди этих чисто плотских отношений, и какова была ее роль в воспитании детей? В пастырской лигературе материнскую любовь не рассматривали как обязанность; она считалось сама собой разумеющейся. Все могли видеть, что матери любили своих детей. Учитывая их близкие физические отношения, это было вполне естественно. Мать, по наблюдению Иакова Ворагинского, видит часть себя в своем ребенке; она выносит ради ребенка мнго больше, чем отец, и она признает его за собственного с абсолютной уверенностью. Святой Фома подтвердил это. Мать, пишет он, «любит своею ребенка больше, чем отец, и удовлетворена тем, что любит сама, больше чем тем, что, ее любят».

Но это и было в точности той ревностной плотской любовью, которую осуждала церковь. Она никогда не могла подняться в сферу добродетельной любви, потому что ревность ослабила ее. Это была чувственная, страстная любовь, которая отдавала телу (здоровью и благосостоянию ребенка) преимущество с риском погибели души. Любовь матери была сострадательна и жертвенна; мать переносила больше, чем отец, во время бедствий своего ребенка и меньше ликовала из-за его успехов. Такие ученые, как Альберт Великий, Фома Аквинский и Иоанн Буридан подчеркивали, что материнская любовь была сильнее, очевиднее и постояннее, чем отцовская. Они отметили также, что, поскольку это было менее рационально, то это было менее благородно.

Споры о материнской любви выдвигают на первый план противоречие, очевидное уже в области супружеской любви, в пределы которой была вынуждена перемещаться эмоциональность женщины. Мать по определению могла любить только неистово и от природы, но эта естественная любовь была предосудительна. Отец любил меньше, но его любовь была внутренне добродетельна, направлена на совершенствование духа, а не на поддержание тела. Детские привязанности подтвердили эту теорию, согласно Иакову Ворагинскому. Дети любят отца больше чем мать, потому что признакют, что он есть активное порождающее начало и источник богатства и чести, которые они унаследуют. Святой Фома также заключил, что, несмотря на то, что матери любили своих детей больше, с нравственной точки зрения дети должны любить своих отцов больше, потому что те дали им больше, породив их. Буридан утверждал, что, как только заканчивался период раннего младенчества, когда потребности являются в большей степени физическими, сами дети имели тенденцию склоняться от физической к рациональной любви, постепенно поворачиваясь от матерей к отцам

Поскольку взгляды па материнство носили чисто физиологический характер, неудивительно, что женщине отводилась вторичная роль в воспитании. Вильгельм Перальд, Хумберт де Романис и Иоанн Уэльский высказывались о воспитательной роли матерей неопределенно, но более ясно проблема была обрисована в проповедях Иакова Ворагинского и Гилберта из Турне. Нравственное и религиозное воспитание мать могла взять в свои руки, только когда ей удавалось смягчить свою плотскую любовь к детям и развить в себе способность внушать благоговейный страх. Так как мать была постоянно озабочена спасением души своих детей, она должна была скорее следить за их мо­ральным поведением и религиозной жизнью, нежели непосредственно учить их.

Прежде всего, задачей матери было охранять дочерей, держать их вдалеке от дурного общества, развлечений и танцев. Матери, сами находясь под опекой своих мужей, воспроизводили в отношении дочерей те же самые репрессивные методы и с той же самой целью: сохранить женское тело от любого контакта, могущего разрушить его основное достоинство — его целомудрие. Контроль над сексуальностью дочерей, кажется, был исключительной привилегией матери, одной из исключи­тельных областей, где она была ответственна, независимо от своей нравственности. Из плохой женщины, как наблюдал Филипп Новарский, может получиться мать даже лучшая, чем из добродетельной, потому что она может распознать в своих дочерях признаки того «безумства», которое сама испытала.

Но когда образование выходило за рамки простого воспитания или опеки и требовало настоящего обучения, тогда ответственность падала на отца Двое отцов, в частности, — шевалье де Ла Тур Ландри и король Франции Людовик IX — воспитывали своих дочери, но обычно отцы были ответственны за воспитание своих сыновей, пока те не повзрослеют. Гильберт из Турне ясно заявил, что юные сыновья должны воспитываться только своими отцами. Франческо из Барберино посо­ветовал вдовам поручать воспитание своих сыновей рыцарю из круга семьи или друзей покойного мужа, который сыграл бы роль отца.

Чрезвычайные ограничения, которым пастырская литература подвергла педагогическую роль матери в XIII столетии, были затем подтверждены текстами Аристотеля. Политика, которая касалась детей только в связи с их отцом, и, еще более того, Экономика, которая ясно распределила роли (отец должен воспитывать, мать кормить), способствовали недопущению матерей к воспитанию детей. Святой Фома за шел так далеко, что сказал, что основная причина для женитьбы состоит в том, чтобы обеспечить мужскую руку для воспитания потомства. Комментаторы Экономики подчеркивали, что отец должен наблюдать за всеми сторонами образования, включая моральное воспитание, оставляя естественную функцию по уходу за женщиной.

Даже Кристина де Пизан, кажется, разделяла представление о том, что женщина естественно склонна заботиться о своих детях и поэтому должна передать их образование отцу. Однако Кристине удалось восстановить несколько образовательных функций матери, признав за ней определенную педагогическую роль. Например, владетельная дама была обязана контролировать наставников и учителей своих детей, первоначально отобранных ее мужем. Ее контроль включал не только проверку нравственных устоев наставников, но и наблюдение за содержанием преподаваемой доктрины. Мать имела право удостовериться в том, что ее дети учатся сначала служению Богу, затем изучают письмо, латынь и науки. Она также хотела бы, чтобы се дети изучили нравы и особенности мира, и хотела бы убедиться, что даже ее дочери училась читать и писать, наблюдая за ее чтением. Это наблюдение не должно было относиться только к дворянкам; у матерей была определенная образовательная роль согласно их месту в обществе. Женщины среднего класса должны обучать своих детей лично; жены ремесленников должны были удостовериться, что их дети в состоянии читать и могут изучить основы торговли; жены рабочих должны были тщательным контролем за поведением охранять детские нравы.

 

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

тринадцать − 8 =