23.11.2015

Феминистки и глобальная секс-индустрия: воодушевленное одобрение или критика?

  • Перевод: Acción Positiva
  • Правка: Юлия Хасанова
  • Источник: Перевод книги Шейлы Джеффрис «Сексуальная индустрия: Политическая экономия глобальной коммерциализации секса». Работа выполнена в качестве эксклюзивного материала для сайта www.womenation.org
Когда феминистская теория представляет проституцию в виде трудовой деятельности, которая позволяет женщинам использовать своё «агентство» и «свободный выбор», называет женщин, проданных траффикерам и принуждаемых к проституции за долги, «трудовыми мигрантками», она служит нормализации секс-индустрии и её росту.

В настоящее время происходит быстрый рост и увеличение прибылей национальной и глобальной секс-индустрии (IBISWorld, 2007; Poulin, 2005). Многие проблемы, как например, насилие над женщинами и девочками (Jeffreys, 2004), организованная преступность и коррупция (M. Sullivan, 2007) и траффикинг (Farr, 2004; Monzini, 2005), ранняя сексуализация девочек (American Psychological Association, 2007), которые становятся с каждым разом всё более серьёзными, сегодня признаются как неотъемлемая часть функционирования этой индустрии. В этой связи удивляет то, что многие теоретики и исследовательницы темы проституции, определяющие сами себя как феминистки или провозглашающие своей основной заботой интересы женщин, с каждым разом всё чаще используют эвфемизмы, когда говорят на тему проституции. Язык, на котором говорят теоретики-феминистки, в последние годы 20 века подвергся сильному изменению из-за успешной социальной нормализации секс-индустрии, произошедшей в то время. Хотя некоторые остались верными позициям критики (Barry, 1995; Jeffreys, 1997; Stark & Whisnant, 2004), многие начали использовать вокабуляр, больше походящий на вокабуляр неолиберальных экономистов вроде Милтона Фридмaна, ратовавших за легализацию проституции и предоставления ей статуса, подобного статусу любой другой законной предпринимательской деятельности, чем на феминистский дискурс. Для описания опыта проституированных женщин, стали использоваться слова «агентство», «свободное предпринимательство» и «обдуманное решение». Подобные трактовки являются яркой иллюстрацией того, что мировая секс-индустрия одержала полную победу в том, что касается саморекламы. В этой главе я подвергну критическому анализу неолиберальный язык и неолиберальные идеи относительно проституции, которые переняли многие феминистки в надежде удержаться на плаву в контексте новых реалий.

Созданием и развитием неолиберального языка относительно проституции в основном занимаются организации и структуры, связанные с так называемым «сексуальным трудом», созданные или финансируемые правительствами стран для раздачи презервативов проституированным женщинам и мужчинам, которые их проституируют, в целях предотвращения распространения СПИДа. Эти «деньги СПИДа» создали мощные организации «за права секс-работников», которые выступают с идеей о том, что проституция является обыкновенной работой и важным производственным сектором, который должен быть легализован. Лидеры этого движения за легализацию не скрывают, что именно «деньги СПИДа» сыграли важнейшую роль в популяризации подобных идей (Doezema, 1998). На международном уровне все эти организации входят в состав так называемой Network of Sex Work Projects (NSWP) — Сеть проектов секс-работы. Эта «сеть» основывается на неолиберальных идеях относительно проституции и координирует на мировом уровне кампанию по легализации проституции. Самыми известными активистками этой организации являются Лаура Августин (Laura Agustín, 2004, 2006b) и Джо Дёзема (Jo Doezema, 1998). Джо Дёзема является спикером NSWP, и, по её словам, «деньги СПИДа» были положены в основание данной организации «по причине того, что в контексте пандемии СПИДа основное внимание стало обращаться на секс-работниц». Огромные ресурсы были задействованы в проектах и исследованиях, призванных найти способ предотвратить распространение СПИДа через «секс-работниц» (Murphy & Ringheim). Камала Кемпаду, известная исследовательница сексуального туризма и проституции в странах Карибского бассейна, которая также является сторонницей идеи «секса как работы», также отмечает важность «денег СПИДа»:

«Отчасти работа по предотвращению распространения СПИДа явилась причиной возникновения новых организаций секс-работниц и послужила подспорьем для секс-работниц в других секторах (секс-индустрии — прим. переводчицы) в большей степени, чем просто решение вопросов, связанных со здоровьем» (Kempadoo, 1998).

С помощью выделенных государствами средств на борьбу со СПИДом некоторые из этих активисток за права секс-работниц позиционировали себя как авторитетных экспертов в том, что тогда считалось кризисной ситуацией в общественном здравоохранении, что сделало возможным создание сильной международной группы для лоббирования нормализации проституции как работы. Активистки лобби «проституция — это секс-работа» часто яростно нападают на тех, кто указывает на ущерб, причиняемый проституцией, и эти атаки пугают феминисток, которые ранее выступали с критикой проституции и заставляют их пересматривать свои позиции (B. Sullivan, 1994). В качестве иллюстрации можно привести пример Шерил Оверс (активистка за права секс-работниц — прим. переводчицы), которая называет академические исследования проституции феминисток, выступающих против траффикинга и проституции, «бредом о сексуальном рабстве, порожденном американскими женскими исследованиями и распространяемыми в качестве вопиющего акта культурного империализма» (Doezema, 1998a). Подобная точка зрения весьма влиятельна на уровне международных организаций, имеющих отношение к общественному здравоохранению, например, в ЮНЭЙДС и МОТ (Международной Организации Труда). Эта точка зрения является наиболее удобной для правительств стран и для ООН, так как не подвергает критике «право» мужчин покупать секс. Эта точка зрения представляет собой возвращение в 19 век, когда британские феминистки ещё не начали борьбу против Законов о заразных болезнях 1860 года (Jeffreys, 1985a). В то время мужская «культура публичных домов» или, что тоже самое, право мужчин покупать женщин для секса, никем не оспаривалась. В восьмидесятых и девяностых годах 20 века женщины, сумевшие выйти из проституции, основали такие организации как WHISPER (Women Hurt in System of Prostitution Engaged in Revolt), SAGE (Standing Against Global Explotation), Breaking Free, но эти протестные аболиционистские организации, которые утверждали, что проституция является одной из форм насилия над женщинами, не стали влиятельными и популярными, возможно потому, что их позиции не были удобными для неолиберальной экономики.

Точка зрения на проституцию как на вид работы стала особенно популярной среди феминисток-социалисток, так как они были идеологически готовы к тому, чтобы рассматривать проституцию с точки зрения прав трудящихся, а не как проблему насилия над женщинами. Теория социалистического феминизма обращает меньше внимания на насилие над женщинами и больше — на вопросы труда и экономики. Кроме того, идея сексуальной работы приобрела значительное влияние в феминистских дебатах еще и потому, что многие «академические феминистки» и активистки с некритичной готовностью предоставляют слово проституированным женщинам (якобы — прим. переводчицы), представляющих самих себя и организации «секс-работниц» (Jeffreys, 1995). Подобные группы секс-работниц не встречали со стороны феминисток возражений на свои заявления о том, что проституция являлась позитивным опытом, результатом личного выбора и законной трудовой деятельностью. Гораздо меньше феминисток волновали те женщины, спасшиеся из проституции, которые опровергали позитивность опыта проституирования и осознанность выбора в контексте проституции. В свою очередь, радикальные феминистки не соглашались признать проституцию обычной работой, так как радикальный феминизм имеет солидную базу исследований по теме насилия над женщинами, и в частности, по теме сексуального насилия. Радикальный феминизм оказался способным распознать сходство в опыте изнасилованных и проституированных женщин: в обоих случаях жертвы изнасилований и проституированные женщины должны были диссоциироваться от своих тел, чтобы выжить, в обоих случаях они испытывали как посттравматический шок, так и интенсивную ненависть к самим себе и своим телам (Jeffreys, 1997; Farley, 2003).

Кейти Мэриэм (Kathy Miriam), философ-феминистка, объясняет причины, лежащие в основе позитивного приятия идеи о «секс-работе». По словам Мэриэм, эта идея «представляет права секс-работниц в терминах политики «признания», которая делает упор на «идентичности» и пытается переосмыслить проблему в том плане, что главным ущербом и главной несправедливостью в отношении различных идентичностей объявляется отсутствие надлежащего статуса» (Miriam, 2005). Когда подобная точка зрения применяется к проституции, то «стигматизация проституток — а не структуры проституирующих практик — превращается в основную проблему, которую необходимо переосмыслить через признание проституции секс-работой». Мэриэм объясняет, что, хотя такая точка зрения и могла бы служить позитивной мотивацией, чтобы потребовать справедливости для определённой стигматизированной группы, на практике она сильно затрудняет восприятие отношений господства и подчинения, лежащих в основе проституирования женщин, особенно в тех случаях, когда практики проституирования не включают в себя открытое применение силы. Хотя идея «секс-работы» может казаться прогрессивной её апологетам, язык и концепции, которыми ее описывают, выдают с головой современную неолиберальную идеологию: индивидуализм свободного выбора, который весьма далёк от идей социального конструирования гендера, класса и расы, общих для социализма и радикального феминизма. Идеологи «секс-работы» также поддерживают идеи свободного рынка и отсутствия регулирования экономики, которые, несомненно, в интересах секс-индустрии, а не проституированных девочек и женщин. В то время как радикальные феминистки стали больше концентрироваться на политических аспектах личного — например, каким образом отношения господства и подчинения присутствуют в повседневном взаимодействии мужчин и женщин — феминистки-социалистки заняли нишу теоретизирования международной политики. Те радикальные феминистки, которые работали в сфере международной политики, в основном концентрировались на темах насилия над женщинами, включая проституцию (Kelly, 2000; Jeffreys, 1997; Barry, 1995). Таким образом, идеи сексуальной работы стали доминирующими в политической теории феминизма благодаря усилиям феминисток-социалисток, которые ставят во главу угла права трудящихся и политику идентичностей.

Проституция как репродуктивный труд

Одним из последствий того, что феминистки, занимающиеся международной политэкономией, положительно приняли тезис о проституции как о секс-работе, стало приравнивание этими феминистками проституции к репродуктивному труду (Peterson, 2003; Jyoti Sagherra, 1997). Таким образом, даже феминистки, критично настроенные по отношению к глобализации, не видят в проституции проблемы, позиционируя ее как репродуктивный труд, труд, который выполняют женщины, и который, с точки зрения этих феминисток, должен быть справедливо оплачен и компенсирован, как и любой другой традиционный неоплачиваемый женский труд в частной сфере, игнорируемый обществом. Теоретики Спайк Петерсон (2003), Барбара Эйренрайх и Эрли Хошчайлд (2003) подчёркивают, что «сфера обслуживания», получившая огромный толчок к развитию в странах первого мира, в то время как производство локализуется в бедных странах, представляет собой в большой степени именно ту работу, которую выполняют женщины бесплатно в частной сфере. Как только эта работа начинается продаваться как «услуги», за неё начинают платить зарплату (труд домработницы, няньки и т.д.). Эти теоретики пытаются — неубедительно — приравнять проституцию к такому труду: применяя логику секс-работы, стремятся доказать, что проституция приемлема, так как за «сексуальные услуги» необходимо платить, как и за любой другой традиционно «женский» труд. Однако, приравнивать проституцию к репродуктивному труду является категориальной ошибкой. Домашний труд подходит под понятие репродуктивного прежде всего потому, что он определяется как «общественно необходимый», мужчины также могут выполнять его, хотя в настоящее время они это и не делают. Но в случае с проституцией это не так: «общественной необходимостью» проституция является только с точки зрения мужчин.

Проституция является социально сконструированной (Jeffreys, 1997) — это определённый тип поведения мужчин, направленный на поддержание собственного господства над женщинами, но ни в коем случае она не является социально необходимой деятельностью с точки зрения женщин.

При рассмотрении проституции как сексуальных услуг возникает и ещё одна проблема. Такая точка зрения легко и незаметно включает предоставление сексуального доступа мужчинам к телам женщин в список домашней работы, которая является обычной для женщин, а это разрушает десятилетия усилий феминисток, направленных на то, чтобы добиться для женщин права не вступать в не устраивающие её, принудительные и не связанные с чувством удовольствия сексуальные отношения. Проституция как раз и представляет собой аутсорсинг этой обязанности женщин в системе мужского господства, за которую женщин особенно ненавидят, презирают и наказывают с особой жестокостью. Эта обязанность — отнюдь не одно и то же, что заниматься уборкой или выпечкой печенья. Для сравнения можно привести следующий пример: в проституции наиболее ценными считаются молодость и неопытность девочек, ничто так не ценится, как возможность изнасилования проституированной женщины в первый раз, что может случиться в десятилетнем возрасте (Saeed, 2001). Напротив, служанки не имеют ценности, если это дети, или если они не имеют понятия о том, что делают. Проституцию необходимо рассматривать как аутсорсинг женского подчинения, а не как аутсорсинг работы по обслуживанию, которую совершенно случайно выполняют только женщины.

Выбор и агентство

Точка зрения на проституцию как на сексуальную работу разворачивает целый спектр индивидуалистских позиций, утверждая, что различные виды и подвиды проституции (см. стриптиз) предоставляют женщинам возможность для осуществления выбора и агентства или даже эмпауэрмента (Hanna, 1998; Schweitzer, 1999; Liepe-Levinson, 2002; Egan, 2006). Такая точка зрения категорически противоречит феномену индустриализации проституции, произошедшему в последние десятилетия. Как отмечает Кэрол Пейтман, когда феминистки-социалистки принимают толкование проституции как секс-работы, они делаются слепыми к контексту и более снисходительными, чем они были бы в отношении любой другой сферы труда, где можно обнаружить отношения господства и подчинения (Pateman, 1998). До недавнего времени идея проституции как секс-работы в основном относилась к проституции в западных странах, где, как считается, женщины сами «выбирают» её, так как у них есть и другие возможности трудоустройства и заработка. Однако этот индивидуалистический дискурс в настоящее время распространился и на другие страны, положение женщин в которых весьма и весьма отличается от западных реалий.

Элис Виллман-Наварро, например, использует риторику проституирования как сознательного решения в статье «Сексуальная работа и деньги» (2006), опубликованной в журнале «Исследования по сексуальной работе». Этот журнал публикует материалы организации секс-работниц из разных стран. Виллман-Наварро анализирует материал исследований, проведённых среди проституированных женщин в Калькутте и Мехико, которые вступают в незащищённые сексуальные отношения с мужчинами-проституторами, так как знают, что использование презервативов значительно снизит их заработок (до 79% от общего количества) (Willman-Navarro, 2006). По мнению авторки, это доказывает, что сексуальные работницы являются «рациональными агентками, которые действуют с целью получения максимальной выгоды». Однако, «выбор» между возможностью умереть от СПИДа и возможностью прокормить детей и дать им школьное образование не предоставляет реальных альтернатив и не может быть квалифицирован как «агентство». Но несмотря ни на что, Виллман-Наварро не теряет бодрого оптимизма:

«В Никарагуа я познакомилась с секс-работницами, которые с трудом доживали до конца месяца. Но также и с такими, чьи дети учились в лучших учебных заведениях столицы. К этому они пришли не потому, что однажды ночью им крупно повезло, а через годы осуществления рационального выбора».

Согласно этому рассказу, проституированные женщины могут стать успешными бизнес-леди, если будут поступать разумно.

Другим примером индивидуалистического подхода может послужить работа Тревиса Конга (2006), о проституируемых женщинах Гонконга. Решение Конга рассматривать проституированных женщин как самореализовавшихся личностей, имеющих полноценную возможность рационального выбора доходит до абсурда и вступает в противоречие с им же излагаемыми фактами повседневной реальности этих женщин. Конг использует модное определению проституции как эмоциональной работы. Концепция эмоциональной работы, разработанная Эрли Хошчайлд (1983), полезна для анализа многих видов труда, который выполняют женщины, как оплачиваемого, так и неоплачиваемого; например, работы стюардессы. Когда это понятие переносится на проституцию, суть которой — определённое воздействие на женское тело снаружи и изнутри, выражение «эмоциональная работа» отрицает физическую сторону этого воздействия, а также известный факт диссоциации от собственного тела, наблюдаемый у всех проституированных женщин. «Эмоциональный» труд в проституции состоит в выискивании возможностей для быстрого достижения диссоциации с целью выжить в ситуации абьюза (Farley, 2003). Диссоциация не принадлежит к области «эмоционального труда». Конг пишет о том, что в своей работе он пользуется «постструктуралистским понятием власти и образования идентичностей», а своих интервьюируемых он «представляет таким образом, как если бы они развивали в себе способности к эмоциональному труду в обмен на деньги клиентов» и утверждает, что «главной проблемой является не коммерческая транзакция сама по себе, а социальная стигма, практика общественного надсмотра и небезопасность рабочих мест» (Kong, 2006). Эти женщины, по словам Конга, являются «независимыми работницами», которые, к его сожалению, на деле оказываются совершенно аполитичными и традиционными, а не представительницами политически трансгрессивного сексуального меньшинства, как их представляет через модель личного агентства феминизм, поддерживающий проституцию. Однако, когда дело доходит до изложения голых фактов, всё начинает вращаться вокруг использования тел женщин, а не их навыков эмоционального труда:

«Если у них будет возможность эякулировать внутрь нас…, они не будут насиловать других женщин…, они не потеряют самообладание, когда вечером вернутся домой…, они не будут эякулировать внутрь своих жён» (Kong, 2006).

А качестве примера приобретения профессиональных навыков Конг упоминает «необходимость научиться правильно делать фелляцию». В этой связи интересен доклад от 2007 года о состоянии сексуальной индустрии в Австралии, в котором говорится, для большей выгоды тех, кто намеревается открыть публичный дом, что эта «работа» (кавычки мои — прим. переводчицы) не требует никакого профессионального обучения (IBISWorld, 2007).

Постколониализм

Некоторые сторонницы идеи секс-работы выступают очень резко против тех феминисток, которые придерживаются аболиционистских позиций в вопросах проституирования и траффикинга женщин. Наиболее важной частью критики, направленной против феминисток-аболиционисток, является утверждение, что они «виктимизируют» проституированных женщин, так как не признают за ними никакого «агентства». Эта критика была направлена против анти-траффикинговых общественных кампаний и против феминисток, выступающих за упразднение института проституции, которые были обвинены в «виктимизации» женщин (Kapur, 2002). Эта критика не нова, однако, к ней особенно часто прибегали либеральные феминистки для того, чтобы критиковать общественные кампании против изнасилований и порнографии. В качестве примера можно привести работы американки Кейти Ройф (Roiphe, 1993; Denfeld, 1995). Либеральные феминистки США в начале девяностых утверждали, что важно признавать за женщинами сексуальное агентство. Они говорили о том, что настаивать на теме мужского сексуального насилия и наносимого им вреда является неуважительным отношением к сексуальному выбору женщин и к их сексуальной свободе. Интересно отметить, что именно эта идея была подхвачена так называемыми постколониальными феминистками и использована ими для критики радикальных феминисток, как это делает Ратна Капур (Kapur, 2002).

Капур утверждает, что те, кто говорит о том, что проституированные женщины угнетены и что им наносится урон, «артикулируют виктимизированный субъект» и основывают свою аргументацию на «гендерном эссенциализме» и на обобщениях, сделанных на основании опыта белых гетеросексуальных женщин среднего класса из западных стран. Согласно Капур, утверждение, что женщины угнетены — это «классизм», «культурный эссенциализм», ложная репрезентация женщин как жертв своих культур. Работать на искоренение насилия над женщинами является расистской и классистской практикой. Капур особенно указывает на Кэтрин МакКиннон и Кейтлин Бэрри, а также тех, кто принимает участие в кампаниях против траффикинга, как на «сфокусированных на насилии и виктимизации». Согласно Капур, феминистские протесты против насилия над женщинами «отбросили феминисток назад к протекционистскому и консервативному дискурсу». Феминистки, выступающие против насилия над женщинами, обвиняются в использовании «метанарративов», в стирании различий между женщинами (аргумент «гомогенизации» — прим. редакторки) и в том, что они «лишают сложности старательно виктимизируемый и приговариваемый ими субъект» (проституированную женщину — прим. переводчицы). Однако под критику с помощью подобных солецизмов попадают не только феминистки из западных стран, и феминистки Индии, которые, как нарочно, тоже участвуют в кампаниях против насилия над женщинами. Согласно Капур, утверждая, что в Юго-Восточной Азии «секс-работа» является видом сексуальной эксплуатации женщин, они отрицают «возможность свободного выбора и агентства». Капур критикует союз «западных и индийских феминисток» в вопросах о правах человека, результатом которого, по её мнению, является «субъект-жертва, взятая вне контекста, истории, поверхностно представленная как жертва системы выкупа, убийств чести или как жертва траффикинга и проституции».

Другим аргументом Капур является идея о проституции как о трансгрессивной деятельности (позволяющей женщине выйти за традиционно установленные для неё рамки — прим. переводчицы). Эта идея заимствована у новых левых из их концепции сексуальной свободы, которая привела к быстрому распространению порнографии в рамках «контркультуры» шестидесятых и семидесятых годов (см. Jeffreys, 1990-1991). Капур утверждает, что в своём анализе феминистки должны концентрироваться на «моментах сопротивления» и «прервать линейный нарратив кампаний против насилия над женщинами», и таким образом, «расширить западную и не западную бинарность». Капур поясняет, что она решила воспеть фигуру «секс-работницы», так как «её роль матери, развлекающего персонала, труженицы и сексуального объекта расходится с традиционными сексуальными и семейными правилами. В постколониальной Индии её фигура бросает вызов господствующим культурным установкам и трансформирует их. Находясь на общественной периферии, секс-работница бросает вызов нормативному, заключая договор о собственной отрицаемой и маргинализируемой идентичностью в контексте более устойчивых господствующих дискурсов». Однако, идея о том, что проституированные женщины бросают вызов патриархатным семейным правилам и гетеросексуальности, особенно неправдоподобно выглядит именно в Индии и Пакистане, где процветает проституирование женщин именно со стороны семьи (Saeed, 2001; Agrawal, 2006).

В своём исследовании о семейной проституции в Бомбее в двадцатых и тридцатых годах Ашвини Тамбе в особенности настаивает на том, что идея о проституированной женщине как о бросающей вызов общественным нормам в корне неверна (Tambe, 2006). Она подчёркивает сходство семейной структуры и публичного дома и утверждает, что феминистки ошибаются, помещая проституцию всегда «за официальными границами института семьи». Авторка критикует идею «сексуальных радикалок» о том, что проституция даёт возможность «выступить против связи между сексом и долгосрочными отношениями, и позволяет раскрыть неодомашненную женскую сексуальность, которая противостоит установкам женской пассивности». Тамбе задаёт вопрос:

«Как нам расценивать проституированных женщин, которые фактически одомашнены?»

Тамбе приводит индийскую статистику о том, что «друзья и знакомые» вовлекают в проституцию 32% женщин, а 82% женщин, проституированных в Бомбее, родили и вырастили своих детей в публичных домах. Подобная семейная структура существует в публичных домах Калькутты, и многие женщины оказались в публичном доме, потому что они там родились. В своём историческом исследовании она выясняет, что девушек и женщин приводят в публичные дома их мужья и матери, и что женщины, которые администрируют подобные заведения, принимают на себя материнскую роль по отношению к новоприбывшим. Семья также проституирует девочек и девушек через систему девадаси (храмовой проституции — прим. редакторки), а в кастах, предназначенных для «развлечения», женщины и девушки содержат целые семьи с помощью проституции, сочетаемой с танцами и музыкой. Тамбе предостерегает против воодушевления по поводу «освободительного потенциала секс-работы и жизни в публичном доме» и критикует «сексуальных радикалок», утверждающих, что «секс-работа может стать источником агентства и сопротивления».

Тем не менее, Капур заходит ещё дальше в своём романтическом видении проституции. Она пишет, что агентство тех женщин, которых феминистки, борющиеся против насилия над женщинами, превратили в «жертв», является результатом осознания того, что «постколониальный субъект может танцевать — и делает это — сотрясая здание гендера и культуры и может привнести в этот проект возможность представить себе другую политику, более инклюзивную и трансформирующую». В хвалебной рецензии на работу Капур Джейн Скулар несколько упрощает основания для такого привнесения, которое она называет «постмодернистским». Скулар утверждает, что теоретизирование, которое старается «критически подходить к структурным факторам угнетения», позволяет теоретикам «не поддаться соблазну видеть во власти то, что превосходит и поглощает субъект действия», и таким образом создать новую «трансформирующую» феминистскую теорию, чтобы «использовать разрушительный потенциал сопротивляющегося и бросающего вызов иерархическим отношениям субъекта» (Scoular, 2004). Если на отношения власти в обществе не обращать внимание, то, разумеется, будет легче видеть, как проституированные женщины «танцуют». В моей книге я занимаю позицию, противоположную идее «соблюдать дистанцию относительно структурных факторов», которые лежат в основе проституции, я стараюсь сделать эти факторы ещё более видимыми.

Позиция Капур находит положительный отклик в работе Джо Дёзема, которая также обвиняет «западных» феминисток в том, что они виктимизируют проституированных женщин из стран третьего мира (Doezema, 2001). Она также набрасывается с ожесточённой критикой на Кэйтлин Бэрри и на CATW (Коалицию против торговли женщинами), обвиняя их в неоколониализме по отношению к проституткам из стран третьего мира. Дёзема пишет, что «риторика CATW насквозь пропитана идеей о том, что женщины стран третьего мира и особенно проституированные являются жертвами своих культур (ретроградных и варварских)». Также она утверждает, что те феминистки, которые участвуют в протестной деятельности против насилия над женщинами, «сами являются частью отношений господства-подчинения» и выступают в роли угнетательниц. Одним махом Дёзема стирает любое упоминание о системе мужского господства. Однако, как и Капур, Дёзема приходится признать, что многие индийские феминистки являются аболиционистками и задействованы в CATW. По версии Дёзема, этих женщин «обманули», навязав им «колониальный» подход в проблеме проституции и заставив пренебречь собственными интересами (по-видимому, специфическим интересом женщин стран «третьего мира» является возможность проституирования — прим. переводчицы).

Хотя в своих последних работах Дёзема неустанно демонстрирует «секс-позитив», интересно отметить, как ранее она была довольно откровенна, рассказывая о насилии, которому подверглась, будучи проституткой в Амстердаме, до того, как вошла в NSWP. В одном из интервью в середине девяностых годов, она говорит, что «на самом деле, публичные дома — это полное дерьмо» (Chapkis, 1997), и что «постоянно приходится разрываться между попытками не позволить клиенту делать то, что тебе не нравится, и попытками его удовлетворить». В её работе эскортом был эпизод с клиентом, «который напился в стельку и немного сошёл с ума…, но я не хочу думать об этом». По-видимому, опасность, которой она подверглась, была настолько серьёзной, что она не никому не рассказала о происшедшем:

«Мои друзья сказали бы: тебе нужно остановиться, прекратить. Я не хотела останавливаться, поэтому мне даже в голову не пришло кому-то рассказать об этом».

Также она поясняет, что «перед другими я всегда старалась представить то, чем я занимаюсь, как нечто позитивное, потому что негативное представление и так есть у всех, тогда стараешься говорить только о том, что хорошо или смешно». Иными словами, Дёзема сознательно замалчивала опасность, которой лично подвергалась в проституции. Она занимает позицию самообвинения в отношении нежелательных сексуальных контактов, которые вне контекста проституции могли бы быть расценены как сексуальное преследование или сексуальное насилие:

«Разумеется, есть моменты, когда мне приходится терпеть что-то, что желает клиент, а я не желаю. Однако я научилась с этим справляться, и вместо того, чтобы думать: «Вот, я самая паршивая потаскуха на свете», я думаю: «Ничего, в следующий раз всё будет хорошо».

Сегодня Дёзема и её коллеги-активистки секс-работы умаляют вред, причиняемый женщинами в проституции, с целью добиться отмены уголовного наказания за проституирование. Эта минимизация нанесённого вреда является обычной среди проституированных женщин, которые блокируют или приуменьшают собственный опыт пережитого насилия как в проституции, так и вне её (Kelly & Radford, 1990; Gorkoff & Runner, 2003).

Радикальный феминизм о «свободном выборе» в проституции

Радикальный феминизм всесторонне критикует идею о проституции как о секс-работе. Особенно критично радикальные феминистки относятся к так называемому либеральному индивидуализму исследовательниц и активисток, которые превозносят важность «агентства» и фокусируют своё внимание на (якобы — прим. переводчицы) индивидуальной свободе действий проституированной женщины вместо того, чтобы рассматривать угнетающие отношения господства-подчинения, в которые она вовлечена (Pateman, 1988; Miriam, 2005). Идея «свободного выбора» широко распространена в феминизме и по другим вопросам: хиджаб, макияж, мода и так далее вплоть до сексуальных практик. Розалинда Джилл исследовала это пристрастие к идее «свободного выбора» в рамках анализа политики притворства (Gill, 2007), объяснив, что взгляд, направленный на «независимо принятые решения», «становится некритичным сообщником неолиберального и постфеминистского дискурса, которые видят в индивидах рациональных и автономных независимых деятелей, и самостоятельных предпринимателей». Именно этого сомнительного подхода придерживают те, кто выступает за признание проституции секс-работой. Джилл критикует этот подход:

«В неолиберализме требуется, чтобы индивид принял на себя полную ответственность за абсолютно всё, что происходит в его жизни, как если бы эта жизнь была простой последовательностью обдуманных решений»,

— что, например, никак не укладывается в опыт женщин, попавших в сексуальное рабство. Джилл задаётся вопросом, почему феминистская теория с такой готовностью приняла риторику свободного выбора, предполагая, что это из-за того, что в постфеминистской картине мира на идею угнетённого положения женщин попросту наложен запрет:

«Что можно прочитать здесь между строк? То, что постфеминизм не признаёт угнетение женщин».

Кэти Мэриэм выступает с критикой подхода к проституции с позиций «агентства», особенно в контексте траффикинга, и даёт хорошее описание либерального индивидуализма, лежащего в основе такого подхода (Miriam, 2005). Она утверждает, что отношение к проституции как к секс-работе «зависит от контрактуальной и либеральной модели агентства, которая одновременно скрывает и предполагает наличие спроса на институт проституции», а также скрывает отношения власти, в контексте которых женщин проституируют. Радикальный феминизм «бросает вызов мейнстримному феминизму и предлагает теоретизировать на тему власти и агентства вне либеральной модели». Мэриэм объясняют, что отношения власти, в контексте которых находится проституция, основываются на мужском праве на секс (эту тему исчерпывающе раскрывает. Кэрол Пейтман в книге «Сексуальный договор»). В системе мужского господства, пишет Мэриэм, «женщины могут договариваться о чём угодно, кроме мужского права на получение сексуального обслуживания, которое не может быть предметом переговоров».

Тот факт, что мужское право на секс считается бесспорным, является наибольшей трудностью на пути аболиционизма:

«Основной концепцией мужской власти является легитимированное и общественно признанное право мужчин требовать сексуального доступа к женщинам и именно на это посягает тот феминизм, который пытается искоренить проституцию».

В политической системе, которая рассматривает требование мужчин на безусловный сексуальный доступ к женщинам как простой позыв — сексуальную потребность или инициацию — идея о том, что женщины способны претворять на практике «агентство», становится проблематичной. Единственно возможным способом выражения «агентства» в такой системе будет положительный ответ на мужские требования и предоставления сексуального доступа — нет никакой другой возможности. А так как сексуальные позывы мужчин считаются естественным явлением жизни, то и их спрос на проституирование женщин никем не оспаривается. Лобби «секс-работников» не в состоянии понять это, так как «считает, что мужская власть может проявляться только как прямое насилие, но не замечает системы мужского господства». Мэриэм делает очень важное замечание, что агентство и угнетение не являются противоречащими друг другу. Женщины пользуются агентством для того, чтобы выжить в системе господства-подчинения и в контексте угнетения, которому они подвергаются. Задача радикально-феминистской теории, как утверждает Мэриэм, состоит в том, чтобы «разработать понятие свободы в терминах политического агентства женщин (свободы для); эта задача требует понимания, что свобода не состоит в том, чтобы вести переговоры по поводу того, чего заведомо невозможно избежать в данной ситуации, а в том, чтобы быть способными радикально изменить эту ситуацию и/или самим задавать её параметры». Всеобщее принятие (мейнстримными — прим. переводчицы) феминистками идеи проституции как секс-работы представляет собой попытку адаптироваться к доминирующему социальному конструкту мужских сексуальных потребностей и позывов, и права мужчин на сексуальное использование женских тел. В этом смысле идея о том, что в контексте феминизма секс может иметь место как эротическое равноправие, терпит полное поражение (Jeffreys, 1990/91), равно как и сама возможность избавления женщин от тирании мужского сексуального права.

Сколько зарабатывают проституированные женщины?

Несмотря ни на какие самовнушенные мысли о собственном «агентстве» в проституции, женщинам не приходится рассчитывать на большие заработки в качестве проституток, хотя возможно, они и могут заработать больше, чем другие женщины без образования и профессиональной подготовки. Среди тех, кто считает проституирование сознательным рациональным выбором женщины, есть такие, кто объясняет этот выбор ожидаемыми прибылями (Willman-Navarro, 2006). Однако представление о крупных доходах проституированных женщин противоречит данным, полученным в результате анализа и более скрупулезных подсчётов. Проведены первые исследования экономики проституции с точки зрения проституированных женщин. Хотя сама проституция становится все более прибыльным сектором мировой экономики, прибыль распределяется между теми, кто контролирует этот бизнес, а не среди проституированных женщин. В Гонконге проституированные женщины обычно едва зарабатывают себе на жизнь. Зи Тенг (Zi Teng, 2006) пишет о том, что в Китае в сельской местности избыток рабочих рук составляет 150 миллионов человек. Столь высокий уровень безработицы заставляет китайских женщин переселяться в Гонконг и там они обычно попадают в проституцию. Их средний заработок составляет 20 американских долларов с клиента, в день в среднем у них бывает три клиента. Зи Тенг описывают насилие, которому подвергают этих женщин, и постоянную опасность быть ограбленными. Как обычно бывает в проституции, эти женщины практикуют секс без презерватива, чтобы заинтересовать тех немногих клиентов, которых им удаётся привлечь: большинство из тех женщин, с которым беседовала Тенг «не настаивали на том, чтобы клиенты пользовались презервативами». В отличие от Виллман-Наварро, Зи Тенг не считает этот факт чем-то позитивным, а поясняет, что отказ от использования презервативов инициируется клиентами, проституированные же женщины в основном думают только о том, чтобы «не повредить бизнесу».

Ситуация среди проституированных женщин Нью-Йорка в этом смысле мало чем отличается от Гонконга. В исследовании «Секс-работницы и финансы», проведённом в Нью-Йорке, Джуху Тукрал отмечает, что никто из 52 женщин, с которыми она беседовала, не считал проституцию своей основной работой (Thukral, 2006). Женщины «входят в сексуальную работу и выходят из неё постоянно», а деньги, полученные в обмен на секс, быстро приходят и так же быстро уходят, что и удерживает этих женщин в проституции. Половина из этих женщин хотели что-то накопить, но им это не удавалось. Тридцать восемь процентов опрошенных сказали, «что они постоянно не справлялись с поставленными задачами относительно заработка… Четыре женщины, которых привезли из других мест, рассказали, что они подвергались физическому и вербальному насилию, когда им не удавалось заработать достаточно». Именно ситуация мигранток является наиболее тяжёлой:

«Женщины из траффикинга очень редко могут оставить себе что-то из денег, которые зарабатывают; как явствует из доклада, они могут рассчитывать на 13 долларов из 25 за клиента в публичном доме, где находятся иммигрантки из Латинской Америки».

Необходимость зарабатывать противоречит желанию безопасности; поэтому одна из опрошенных заявила, что осмеливалась обслуживать клиентов только находясь под действием наркотиков. Если она была не под наркотиками, то предпочла бы умереть от голода, чем идти с незнакомыми людьми. Хотя проституированные женщины в Нью-Йорке могли бы зарабатывать больше, чем женщины из бедных стран, это не всегда оказывается так. В докладе 2006 года о легальных публичных домах и индустрии стриптиза в Австралии, в целом достаточно оптимистичном в том, что касается растущей прибыльности секс-индустрии, приводится результат опроса, проведённого в Сиднее, из которого следует, что за вычетом доли администрации публичных домов, треть женщин зарабатывает 500 долларов в неделю, около 20% зарабатывает от 800 до 1000 долларов, и ещё 20% зарабатывает свыше 1000 долларов (IBISWorld, 2007). Это уж точно не фантастические заработки и, как правило, они ограничены несколькими годами, на которые может рассчитывать женщина в секс-индустрии. После того, как им приходится покинуть индустрию, их доходы неизвестны. Однако, в том же докладе утверждается, что средний доход в проституции в последние пять лет также снизился — из-за возросшей конкуренции. Как кажется, успешность индустрии в целом не идёт на пользу задействованным в ней женщинам.

Существует особенно впечатляющее исследование о влиянии проституции на перспективу заработка женщины в течение всей жизни. Линда де Ривьер на примере 8 женщин и 54 интервью анализирует экономику проституции в жизни проституированных женщин в Канаде. Большинство этих женщин были аборигенками и работали в нескольких местах (DeRiviere, 2006). Де Ривьер поясняет, что «современная североамериканская библиография забита дебатами о проституции как о выгодном бизнесе, инициативе, дающей женщинам власть, предпринимаемой рациональными агентками, заинтересованными в максимизации прибылей». «Большинство (исследований — прим. переводчицы) намекает на то, что проституция является финансово прибыльной» и приравнивает «рынок секс-услуг к профессиональному мастерству». Так, эти исследования представляют «выбор» заниматься «секс-работой», как рационально принятое решение, в котором индивиды «взвесили издержки и ожидаемую прибыль в случае, если они начнут вести этот образ жизни». Де Ривьер, напротив, анализирует проституцию в Виннипеге (Канада) на протяжении всей жизни женщины. Как правило, проституирование женщины начинается в подростковом возрасте — некоторые исследования показывают, что 96% женщин вовлекаются в проституцию в возрасте моложе 17 лет — и это вызывает «нежелательные последствия» в виде потери возможностей получить образование, приобрести профессию, навыки, опыт, которые бы позволили женщинам в дальнейшем заниматься чем-то другим, кроме проституции. Хотя проституирование является временным для многих женщин, оно оказывает постоянное влияние на работоспособность и способность зарабатывать в течение всей их жизни. Де Ривьер поясняет также, что в Канаде туземные женщины составляют в проституции большинство (в её исследовании это было 90,3% от общего числа участниц, см. также Gorkoff & Runner, 2003; Farley & Lynne, 2004). Заработок брутто этих женщин составлял 27071 долларов год, но 10068 долларов из этой суммы (37,2%) женщины отдавали сутенёрам, пайщиками и хозяевам эскорт-агентств». Затраты на наркотики и алкоголь, необходимые для выживания в проституции и диссоциации женщин от переживаемого ими абьюза, составили 12617 долларов в год (46,6%), а потери от несчастных случаев и других непредвиденных обстоятельств составляли 2305 долларов (8,5%). Таким образом, чистая прибыль (реальный заработок) составляла 8% от заработка брутто.

Негативные для психического и физического здоровья последствия проституции привели к тому, что опрошенные женщины были вынуждены делать дополнительные материальные затраты в течение всей жизни, и эти затраты, по примерным подсчётам Де Ривьер, с лихвой превосходили общую сумму заработка от проституции. На основе восьми исследованных случаев, она приходит к заключению о том, что «прямой личный доход представляет собой очень небольшую часть от зарабатываемых женщинами денег. Этот доход краткосрочен по сравнению с рабочим стажем (любого другого не проституированного — прим. переводчицы) индивида, а затраты, связанные с проституцией, являются высокими».

Удельный вес и роль проституции в политике развития

Несмотря на данные о негативном влиянии проституции на жизни женщин в феминистской теории сложилась тенденция оптимистичного и позитивного взгляда на вклад проституированных женщин в «развитие» стран. Феминистки, теоретизирующие на тему проституции, слишком некритично отнеслись к роли последней в развитии стран, с другой стороны, разнообразные формы связи проституции с развитием не были включены в исследования развития. Когда исследователи касаются этой темы, то делают это, как правило, чтобы отметить с воодушевлением, как полезны для развивающихся экономик денежные переводы, отправляемые на родину проституированными женщинами-мигрантками. Исследования, которые придерживаются концепции сексуальной работы, рассматривают проституцию как «трудовую миграцию», подразумевая женщин, попавших в траффикинг и долговую зависимость от торговцев людьми, так как очевидно, что жительницы бедных стран не имеют ни средств, ни навыков для самостоятельной «миграции». Однако их положение расценивается как выгодное для экономик развивающихся стран, так как, даже не получая высоких доходов, большинство этих женщин изыскивает способы посылать на родину максимально возможное количество денег, за вычетом тех немногих средств, которые позволяют им выжить. Это сильно отличается от поведения мигрантов-мужчин, которые, как правило, тратят из своего заработка намного больше, в том числе и на то, чтобы вовлекать в проституцию как женщин-соотечественниц, так и женщин других национальностей (Pesar & Mahler, 2003). Лаура Агустин, например, утверждает в своей статье «Способствуя «развитию»: деньги, полученные от продажи секса», что проституция является экономической ценностью. Она выгодна, пишет Агустин, потому что «современные исследования обнаружили, что деньги, посланные на родину женщинами-мигрантками, используются в финансировании важных социальных и структурных проектов, которые понимаются как проекты «развития».., и эти переводы включают в себя средства как заработанные на сборе фруктов.., так и от продажи секса».., все эти суммы, независимо от способа заработка, означают одно и то же и используются в строительных проектах, малом бизнесе и сельскохозяйственных кооперативах для семей, общин или целых регионов» (Agustin, 2006). Также Агустин пишет, что «многие культуры имеют собственные понятия о развитии, и иммигранты, посылающие деньги на родину, способствуют воплощению этих идей в жизнь, в том числе и миллионы тех, кто торгует сексом».

Джоти Сангера придерживается того же мнения. Она пишет, что проституированные женщины вносят вклад в развитие своих «многочисленных культурных общин, финансируя строительство школ, зданий религиозных культов, почтовых зданий и других общественных учреждений. Денежные переводы из других стран помогают национальным правительствам выплачивать государственные долги» (Sanghera, 1997). Сангера даже указывает на то, что было бы полезно воодушевлять национальные правительства на то, чтобы те включили проституцию в формулу расчёта ВВП:

«Те общества, которые создают условия для развития и процветания проституции, могли бы включать её оборот в национальные бюджеты».

Эта позитивная точка зрения не принимает в расчёт ущерб, наносимый проституированным женщинам в течение всей жизни, равно как и на существенное снижение для них возможности заработать вне проституции. Эта точка зрения также не принимает в расчёт затраты государств на содержание женщин и девушек, потерявших ценность для секс-индустрии из-за возраста или проблем с физическим и душевным здоровьем. Также не принимаются во внимание судебные и полицейские издержки, связанные с борьбой с траффикингом и другими структурными проблемами, порождаемыми в обществе секс-индустрией.

Несомненно, проституирование женщин сыграло значительную роль в развитии многих национальных экономик и продолжает её играть. Вопрос в том, нужно ли относиться к этому факту с таким воодушевлением.

Рабовладение сыграло существенную роль в создании британской экономической мощи и превосходства в 19 веке, но это считается постыдным, а не положительным примером (Fryer, 1989). Не очень понятно, почему экономический вклад в развитие проституированных, находящихся в долговом рабстве женщин должен быть воспринят как нечто позитивное.

Существуют доказательства того, что проституирование девочек и женщин способствовало экономическому подъему Японии и Австралии. Японская система «женщин для военного комфорта» тридцатых и сороковых годов двадцатого века основывалась на феномене караюки-сан второй половины девятнадцатого века (Tanaka, 2002). Молодых женщин и девушек из деревень похищали, обманывали, покупали у родственников с использованием очень похожих на сегодняшние методов траффикинга женщин в целях сексуальной эксплуатации. Этих женщин вывозили в Китай и на российский Дальний Восток, где продавали в местные публичные дома. Маленькие девочки, некоторым из которых было по семь лет, воспитывались в публичных домах основных центров секс-индустрии: Владивостоке, Шанхае и Сингапуре. Далее их перепродавали в публичные дома других стран Юго-Восточной Азии, в Индию, Австралию, на Гавайи, восточное побережье США и даже в Кейптаун. После 1868 года индустрия быстро росла и набирала обороты; объёмы траффикинга караюки-сан приближались к объёмам современного траффикинга женщин. Молодых женщин продавали в публичные дома по 500-800 долларов и заставляли работать за долги в течение многих лет. Многие никогда уже не возвращались на родину, многие кончали жизнь самоубийством. В 1910 году число официально зарегистрированных в полиции караюки-сан было больше 19000, в то время как общее число проституированных женщин в Японии было 47541. траффикинг был хорошо организован и контролировался организованной преступностью, Якудзой.

Юки Танака утверждает, опираясь на работы японских историков-феминисток пятидесятых годов, что этот траффикинг сыграл решающую роль в быстром индустриальном развитии и экономическом росте Японии в тот период. Однако, в официальных исследованиях этот факт был быстро задвинут на задний план. Это замалчивание сходно с замалчиванием значения рабовладения в развитии британского капитализма, сравнение, которое было сделано недавно (Fryer, 1989). Система легализированного проституирования на дому, которая в Японии была обложена высокими налогами, также сыграла значительную роль в «том, что японское правительство получило возможность финансировать развитие экономической инфраструктуры» (Tanaka, 2002). Бизнес на экспорте проституции был крайне важным для приобретения значительных сумм иностранной валюты, в которой так нуждалась страна. Например, из поступивших в страну из Владивостока 1000000 йен, 630000 приходились на доход от экспорта проституции. Большинство японцев, живших в Сингапуре, другом крупном центре траффикинга, так или иначе профессионально были связаны с секс-индустрией: продавцы автомашин, модисты, фотографы, врачи и администраторы публичных домов. Система современного международного траффикинга женщин в Японии «выросла из розничной торговли женщинами, последовавшей за эпохой обширного экспорта японских женщин в регион Юго-восточной Азии» (Tanaka, 2002).

Даже после Второй мировой войны, отмечает Танака, проституирование местных женщин было использовано для восстановления японской экономики, так как эти женщины были помещены в новую «систему комфорта», на этот раз для того, чтобы зарабатывать американские доллары. Танака поясняет, что сексуальная эксплуатация женщин была настолько тесно связана с развитием японского капитализма, что «трудно найти другую нацию в мире, которая использовала бы сексуальную эксплуатацию женщин в подобных масштабах». По словам Сьюзан Браунмиллер в предисловии к книге Танаки, «отсутствие морального закона, столь характерное для жестокого рудиментарного капитализма, не сильно отличается от жестокой сексуальной эксплуатации женщин в периоды военных действий» (Brownmiller, 1975). Это отсутствие морального закона можно наблюдать и сегодня во всех странах, исповедующих дикий рыночный капитализм. Другие азиатские страны последовали примеру Японии век спустя, когда Таиланд и Филиппины превратили продажу тел женщин в мотор национальных экономик.

Работа Рэлен Фрэнсис об истории проституции в Австралии даёт нам важную информацию относительно роли траффикинга японских девочек в эту страну (Frances, 2007). Их везли в шахтёрские города на западе Австралии и проституировали там за долги по перевозке. Они были предназначены для сексуального обслуживания мужчин, работавших в изолированных от внешнего мира районах в 19 веке и сыграли значительную роль в экономическом развитии Австралии. Сегодняшнее экономическое процветание страны в долгу перед теми женщинами, жившими в условиях сексуального рабства. Проституирование приговорённых к тюремным срокам женщин — многие из которых были проституированы еще до того, как их приговорили и перевезли в Австралию — была также необходима для развития австралийской экономической системы. Фрэнсис поясняет, что проституторами женщин в тюрьмах были работники пенитенциарной системы — они организовывали публичные дома, в которые помещали новоприбывших женщин, как только те сходили с галер. Это было не единственной формой рабства в Австралии, в рабстве также оказались туземцы и жители островов пролива Торреса. Однако, роль проституирования женщин, особенно связанного с развитием горнодобывающей промышленности, в развитии австралийской экономики также традиционно замалчивается в исследованиях. Фрэнсис также обращает внимание на то, как туземные женщины похищались или обменивались на разные подарки, как их использовали в целях сексуальной эксплуатации и в качестве бесплатной домашней прислуги, а также в производственных целях в отдалённых областях на западе и севере Австралии, в Индонезии на сельскохозяйственных работах, в скотоводстве, в добыче жемчуга, рыболовном промысле и в торговле (Frances, 2007). К сожалению, в настоящее время экономическое развитие всё большего числа стран находится в зависимости от проституирования женщин и это должно стать темой, волнующей феминистских исследовательниц глобализации.

В феминистских работах по теме развития в настоящее время начала затрагиваться тема насилия над женщинами как негативного фактора развития, но тема проституирования женщин остается за кадром (Sweetman, 1998). Неправительственные организации, занимающиеся процессами развития, с каждым разом принимают всё больше мер для сглаживания последствий насилия над женщинами, которое уже существует в патриархатных культурах, однако, то, что насилие над женщинами может быть и фактором экономического развития — к этому пониманию начали приходить совсем недавно. Кэролайн Свитмэн комментирует это следующим образом: «существуют доказательства того, что интенсивность насилия над женщинами растёт в тех регионах, где традиционные гендерные отношения начинают трансформироваться и (традиционным — прим. переводчицы) мужским привилегиям бросается вызов». Свитмэн обращается к НПО с призывом признать насилие над женщинами фактором, тормозящим развитие. Однако, как показывает опыт работы НПО в Папуа-Новой Гвинее, все усилия, направленные на улучшения положения женщин, оказываются блокированными из-за опасений обратных результатов, так как улучшение положение женщин может поставить под угрозу господство местных мужчин и вызвать резкое увеличение насилия над теми женщинами, кто хочет получить образование и/или профессию. Жизнь в деревнях — где женщины находились под протекцией мужчин, получивших над ними власть в результате традиционных культурных ограничений — постепенно урбанизируется, создаются инфраструктуры, девушки и женщины получают возможность самостоятельно передвигаться и принимать участие в производстве. Всё это послужило возникновению волны экстремального насилия над женщинами и девочками, в том числе, возросли показатели групповых изнасилований, осуществляемых бандами (Jenkins, 2006). Рост насилия над женщинами в Латинской Америке имеет место в связи с экономическими изменениями, например, в приграничных городах Мексики и Гватемалы (материалы МА за 2006), где результатом являются сотни убийств женщин и девочек каждый год. В Камбодже групповые изнасилования женщин бандами возросли как «ответ» на растущую мобильность женщин и их включение в производство (Jejeebhoy, 2005). Ситуация такова, что 61% университетских студентов признают своё участие в изнасиловании проституток, девушек-промоутеров и других молодых женщин, которые не вписываются в традиционные женские роли вследствие своего присутствия на рынке труда. Насилие над женщинами в последнее время стало темой работ по исследованию развития, однако, как проституция связана с процессом развития, не рассматривается.

Проституция создаётся искусственно даже в тех обществах, где она была неизвестна, для того, чтобы поставлять женщин для сексуального обслуживания мужчин, занятых в экономических проектах развития, особенно в добывающей промышленности и на лесоповалах. В этих обществах проституция негативно влияет на здоровье и жизненные перспективы женщин и девочек, и на традиционные формы взаимоотношений мужчин и женщин (Wardlow, 2007). Синтия Энлоу, которой всегда удаётся привлечь внимание в своих работах к темам ущерба, наносимого женщинам в процессе международного экономического и военного развития, указывает в качестве примера проблему проституции на банановых плантациях Бразилии (Enloe, 1989). Добывающая промышленность и лесоповал наносят женщинам тот же ущерб. На Соломоновых островах для обслуживания мужчин на лесоповале проституируют несовершеннолетних девочек (Taranaki Daily News, 2007). Расследование, проведённое одной из церквей в Меланезии, показало, что «малайские рабочие на Соломоновых островах принимали участие в ужасном сексуальном абьюзе над девочками-туземками, которых они насиловали, продавали и покупали в качестве жён и использовали для производства порнографии». Только в одном маленьком районе число сексуально эксплуатируемых девочек равнялось семидесяти трём. Индустрия лесоповала находилась в руках малайцев, но древесина шла на поставки в олимпийский Пекин. По свидетельству одного из жителей Соломоновых островов, который работал в зоне лесоповала, «на лесоповале было семь малайцев и каждый из них был женат на девочке тринадцати-четырнадцати лет. Их не интересовали девушки старше. Я не знаю, как там договаривались, были ли у них деньги, но скорее всего были». Одна из девочек (9 лет) в ходе расследования показала, что её отец отвёл в некоторое место, «где малайские мужчины трогали грудь девочек». У них была такая привычка. Во время еды они одной рукой брали ложку, а другой трогали девочек за грудь. Этих девочек продавали во «временные браки» их отцы. Купля-продажа женщин для брака является вредоносной культурной традицией на Соломоновых островах, так что это новая форма проституирования была простым результатом уже имевшегося патриархатного уклада. В порту Хониара «морскими коровами» (местная идиома, обозначающая проституток) работают двенадцатилетние девочки. Их клиентура — персонал с грузовых судов, скупающих тунец у местных рыбаков (Callinan, 2006). В 2004 году исследование ЮНИСЕФ выявило десятки случаев сексуального абьюза над детьми, «начиная от проституирования детей и заканчивая производством детской порнографии, секс-туризм для педофилов и продажу детей в брак». Были обнаружены девять детей в возрасте от шести до четырнадцати лет, которые жили на улице и выживали за счёт сексуального обслуживания команд японских рыболовных судов. По словам одного из детей (в оригинале текста не указан пол респондента — прим. переводчицы):

«Это довольно больно, но нужны деньги на еду».

Работа Шамимы Али (2006) для ЮНИСЕФ по исследованию насилия над девочками на 14 Тихоокеанских островах показывает, как экономическое развитие создаёт проблемы сексуального насилия над женщинами и девочками, включая их проституирование (Ali, 2006). Али задокументировала существование всё той же практики продажи дочерей отцами работникам лесоповалов и шахтёрам в Папуа-Новой Гвинее, загримированной под традиционную практику выдачи их замуж в качестве дара. Этот обычай был «изменён и адаптирован под современные нужды мужчин». Условия жизни девочек таковы, что даже обучение в школе может означать проституирование, так как учителя принуждают их к сексу в качестве оплаты за учёбу. Кэрол Дженкинс в своём исследовании об изменениях сексуальной культуры в Папуа-Новой Гвинее в результате экономического развития и импорта порнографии пишет о том, что с начала тридцатых годов двадцатого века чиновники австралийской администрации, шахтёры и полицейские обменивали товары на местных женщин (Jenkins, 2006). Однако, существуют указания на то, что добывающая промышленность являлась фактором быстрого развития проституции, датированные ещё 1900 годом. Проституторская индустрия возникла с самого начала колониальной эксплуатации добывающей отрасли там, где ранее проституции не существовало. Негативные последствия экономического развития обществ в контексте проституирования женщин и девочек заслуживают серьёзного внимания. Этические возражения против добывающей индустрии и индустрии лесоповала должны включать в себя и проституирование женщин и девочек, наряду с правами туземных народов на землю, правами человека и ущербом, наносимым окружающей среде. Возможно, ущерб от проституции будет более заметен, если рассматривать тела проституированных детей как часть окружающей среды (совершенно неуместно — прим. переводчицы). Дебаты о правах человека и гендерном равенстве в контексте развития добывающей промышленности в настоящее время включают в себя темы насилия над женщинами и распространения СПИДа, но не тему проституции (Macdonald, 2003). Проституция является серьёзным препятствием на пути к «справедливой глобализации», цели, сформулированной Международной Организацией Труда.

Заключение

Когда феминистская теория представляет проституцию в виде трудовой деятельности, которая позволяет женщинам использовать своё «агентство» и «свободный выбор», называет женщин, проданных траффикерам и принуждаемых к проституции за долги, «трудовыми мигрантками», она служит нормализации секс-индустрии и её росту. Такой подход призван покрывать ущерб, наносимый проституцией женщинам и девочкам, и сильно затрудняет фем-активисткам работу по созданию оппозиции в отношении социально конструирования проституции как фактора экономического развития и препятствует требованию действительно достойной трудовой занятости для женщин. Такие теории также работают на легализацию или декриминализацию проституции, затребованную как со стороны секс-индустрии, так и со стороны так называемых организаций секс-работников и правительств отдельных стран. Поэтому позиции, занимаемые феминистками-теоретиками, имеют далеко идущие последствия: для процветания секс-индустрии толерантность хороша, а легализация проституции — ещё лучше. Рост секс-индустрии умножает наносимый женщинам ущерб, который представляет собой составную часть проституции и других видов сексуальной эксплуатации, будь они легализированными или нет. Сексуальная индустрия не может быть изолирована, вынесена за общественные рамки, чтобы мужчины имели возможность спокойно издеваться над женщинами, помещёнными внутри этой индустрии. Концентрироваться на «агентстве» и «выборе» является абсолютно недопустимым при оценке условий, в которых находится подавляющее большинство проституированных женщин и девочек, пытающихся выжить в проституции, и мы убедимся в этом в следующих главах.

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

2 комментария на «“Феминистки и глобальная секс-индустрия: воодушевленное одобрение или критика?”»

  1. Надежда Ан:

    Спасибо за перевод Acción Positiva и женщинам, которые поддерживают этот сайт, пишут и переводят новые статьи!
    Помню, когда-то давно читала в статье (не помню, как она точно называется) признание проституируемой женщины, что «проституция — это изнасилование за деньги.» Тогда эта информация, эти откровенные признания несчастного человека очень сильно совпали с моими эмоциями и тогдашним состоянием. Плакала навзрыд, такое чувство жалости и безысходности появилось. И ненависти к мужчинам-насильникам. Я тогда практически ничего не знала о радикальном феминизме (да и просто о феминизме знала мало), но интуитивно почувствовала, что, то , что говорит эта женщина — Верно.
    Сейчас, углубляясь в теорию, историю и статистику, нахожу все новые подтверждения своим взглядам и чувствам.

  2. Yana:

    я до сих пор ничего не знаю о радикальном феминизма, кроме того, что обычно муссируется в околомужских обществах.

    много непонятных слов (я необразована), но почему-то я понимаю статью в целом. И это даже не вопрос.

    На мой взгляд, данное движение сознательно дискридетируется уже многие десятилетия, корпоративно.

    Но для каждого человека рано или поздно наступает момент прозрения. Путь иногда поздно, но наступает. Видимо, мо1 момент истины настал сейчас.

    Напившись, в депрессии, я искала рунет на тему сексуального рабства, как оно на меня повлияло и как с этим жить; а нашла здесь ответы на некоторые наиболее важные для меня вопросы.

    Еще одна предпосылка уже сделать вывод — я сопротивляюсь происходящему, я поступаю правильно, даже набивая массу синяков. Я не соглашаюсь с общественным мнением, что я родилась порочной, потому что я просто баба.
    Плыву против течения, уже и сообразить бы пора, что я просто живу в соответствии со своей внутренней правдой, но все оглядываюсь на это общественное мнение.

    Простите, мне очень больно, и я в каждом комменте выливаю свою боль, но мне кажется, иначе вы не поймете, что я на самом деле чувствую.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

20 − 14 =