12.07.2018

Либерализм и смерть феминизма

  • Авторка: Кэтрин Маккиннон
  • Перевод: Сара Бендер
  • Правка: Светлана Куприн, Юлия Хасанова
Гендерная нейтральность означает, что вы больше не имеете права принимать в расчет гендер; вы больше не можете признать, как мы признавали когда-то, что нейтралитет поддерживает вовсе не нейтральный статус-кво. Согласие означает, что к чему бы вас ни принуждали — это будет объявлено вашей свободной волей. Неприкосновенность частной жизни защищает угнетение женщин в интимной сфере. Свобода слова защищает сексуальное насилие над женщинами и сексуальное использование женщин, потому что это мужские формы самовыражения. 

Когда-то у нас было женское движение.

Впервые я узнала о нем из пиратского номера «Rat», который выпустили Робин Морган и коллектив отважных женщин, захватив руководство в подпольном журнале, где они работали. 

В этом номере я прочла о том, что женщин исключают из равного участия, обесценивают женские голоса, замалчивают вклад женщин, не принимают их всерьез, относятся к ним покровительственно, и что любое сделанное или не сделанное женщинами публично отрицают, в лучшем случае — присваивают и подстраивают под себя.

В то время я еще не знала, что «Rat» подвергли цензуре феминистки, хотя без сомнения, некоторые люди это понимали. Для меня это стало откровением.

 

Затем появилось женское движение, которое не считало такие действия как изнасилование естественными, ниспосланными богом или одобренными конгрессом, а осуждало их как жестокость мужчин в отношении женщин, как форму сексуального терроризма.

Наше движение называло войну мужским семяизвержением, брак и семью — институциональным горнилом мужских привилегий, а вагинальный оргазм — массовой истерией, средством выживания. 

Мы критиковали расовые, классовые и половые предрассудки, которыми определяли ценность человека. Мы критиковали даже детские сказки.

Когда наше движение осуждало изнасилования, оно осуждало насильников и представления об изнасиловании как о сексе. 

Когда мы критиковали проституцию, мы имели в виду сутенеров и клиентов, и точку зрения, что женщины рождаются, чтобы продавать секс. 

Когда мы обличали инцест, мы указывали на тех, кто делает это с нами, и мы отвергали стереотип, что наши уязвимость и вынужденное молчание — сексуальны. 

Когда мы поднимали вопрос о побоях, то мы подразумевали тех, кто их наносит, и отрицали, что домашнее насилие выражает силу любви. Никто не считал, что это то же самое, что обвинять жертв избиений.

Наше движение критиковало, с позиций материального опыта женщин, с точки зрения нашей реальности, даже такие священные понятия как выбор. В то время мы понимали, что если физические условия исключают 99% возможных вариантов, не имеет смысла оставшийся 1%, то, чем мы занимаемся, называть нашим выбором. Нет, мы не купились на идею согласия. Мы знали, что когда насилие — это неизменный элемент секса, когда «нет» слышат как «да», когда страх и отчаяние рождают покорность, и эту покорность считают согласием, то само понятие «согласие» утрачивает смысл.

Наше движение ставило под сомнения понятия, которые издавна принимались как должное, например равенство. Мы не только понимали, что идея равенства основана на бессмысленной симметрии, пустой эквивалентности, но также и то, что равенство определяется в соответствии с мужским стандартом. Если нас учат, что мы можем либо уподобиться мужчинам, либо отличаться от них — нас загоняют в определенные границы, и мы осознавали это.  Если мы подражаем мужчинам, мы соответствуем норме, а если отличаемся — то нет. Мы говорили, что нам не нужно такое равенство.

Мы критиковали господствующее понятие свободы, особенно сексуальной свободы, и разоблачали его как ширму для злоупотреблений. Когда власть имущие защищали угнетение женщин под видом свободы, мы знали, что на самом деле они защищают свое упоение властью. Наше движение не считало, что женщины освободятся, получив еще больше угнетения.

Некоторые бесстрашные души критиковали даже любовь, утверждая, что она — ничто иное, как жажда самоуничтожения, которая приковывает женщин к их угнетателям. В конце концов (и дорого заплатив за это) некоторые осмелились критиковать секс, в том числе проникающий половой акт как стратегию и практику подчинения.

Наша критика подразумевала критику абстрактных понятий, одного из орудий мужской гегемонии. Мы всегда хотели знать предметно, каково положение женщин. Как женщины делают свой «выбор»? Как они дают свое «согласие»? Что такое равенство, как женщины определяют его? Что для женщин означает свобода? Критикуя мужской мир, мы хорошо понимали, что за каждой абстракцией скрыт фаллос.

Мы обнаружили, что абстрактные идеи — это прикрытие для действительной гендерной реальности. Это стало базисом, на котором наше движение построило систематическую, беспощадную, глубоко материалистическую и эмпирически точную критику настоящей жизни женщин, в которой господствуют мужчины, и глянцевых абстракций, создающих видимость непричастности мужчин. 

Занимаясь этим, мы обнаружили глубинные связи между расой, классом и полом, и неотступно следовали за ними, не считая их чем-то мелким, достойным лишь мимолетного упоминания, а полагая их важнейшими. Мы заявляли, что каждый вопрос — женский вопрос, и каждое место — женское место.

Мы выходили на демонстрации против конкурса красоты «Мисс Америка» и показа фильма «Снафф», понимая связь между ними. Мы видели, что сексуальная объективация как использование, и сексуальная объективация как злоупотребление — две стороны одной медали, и обе они превращают личность в сексуальный объект. Мисс Америка — прелюдия, превращающая женщину в игрушку. Снафф — кульминация, превращающая женщину в труп.

Мы портили объективирующие постеры. Мы выходили на марши, писали петиции, мы организовывались, мы осложняли жизнь Уолл-Стрит и сотрясали Пентагон, мы судились, использовали все, до чего могли дотянуться, и, как говорила Моник Виттиг — если не сработало одно, изобретем другое.

Зачем мы все это делали? Я думаю, мы делали это, потому что были частью движения, которое ценило женщин.

Женщины имели значение. Мы не отгораживались от них. Когда женщинам причиняли вред, движение защищало их. Индивидуально и коллективно, движение организовывалось и открывало приюты и группы для всех женщин: избитых, переживших инцест, проституированных.

Мы делали это не потому, что общество считало таких женщин «плохими», ставило вне закона, чуралось их. Мы делали это, потому что то, что случилось с ними, было системным насилием, направленным против каждой из нас, хотя главный удар они и приняли на себя. Это не было сентиментальным отождествлением. Мы знали, что все что сделали с ними, было, есть или будет сделано с нами. Они – это были мы.

Наше движение всегда и во всем было на стороне женщин. Мы всегда задавались вопросом: «Хорошо ли это для женщин?». Каждая была в каком-то смысле всеми женщинами сразу. Любая женщина, подвергшаяся насилию, была для нас главной. Мы были глубоко коллективистским движением. Когда мы говорили «мы, женщины» — это не было пустыми словами. Однако нам не нужно было становиться одинаковыми, чтобы присоединиться к движению. В сущности, это было гениальное изобретение — сделать основой единства как разнообразие, так и общность, и общность при этом не равнялась одинаковости.

Это было движение, участницы которого понимали, что в повседневной жизни им понадобится смелость, что феминизм — это не выгодная сделка и не гарантия безопасности, а проверка жестокой реальностью. Сказать, что личное – это политическое, означало, помимо прочего, что все, что мы делаем каждый день, имеет значение; что мы превращаемся в то, чему не сопротивляемся. Мы рассматривали личное и повседневное как часть политического порядка, который хотим изменить, как часть нашей политической повестки. Однако личное как политическое вовсе не означало, что основанием для политики может быть все что нам вздумается.

Также, я думаю, мы чувствовали и понимали ответственность за всех женщин. Мы противостояли невидимости женщин, настаивали на их достоинстве, подвергали сомнению все, что развивалось в ущерб женщинам. Больше всего мы верили в перемены. Мы намеревались изменить язык, общество, жизнь духа, тела и ума, определения телесности и интеллекта, определения левого и правого, правого и неправого, формы и природы власти.

Наш путь не был усыпан розами. Но мы действительно хотели изменить эту планету. Мы знали что это важнейшая цель. Но лучше всего мы знали, что у нас до сих пор нет самого необходимого, и верили, что можем получить это.

Всему, что я знаю, я научилась в этом движении.

 

Но затем что-то случилось. Может быть, это началось давно, а мы просто не замечали.

В первый раз я увидела это в Поправке о равных правах (Equal Rights Amendment, ERA). Нам говорили, что мы можем и должны добиться этой поправки к Конституции, потому что законодательное равенство полов на деле не работает, по крайней мере не затрагивает основ.

То что мы определяли как всеобъемлющее, базовое угнетение и эксплуатацию женщин мужчинами, теперь считалось недочетом под названием «гендерные классификации согласно закону» [1]. 

Внезапно понятие равенства полов изменилось. Согласно этому новому определению, нам предоставили выбор — либо быть такими же, как мужчины (выбор, предоставленный левыми), либо быть отличными от мужчин (выбор от правых). 

Нам сказали, что выбор от левых определенно лучше, что это единственный путь к настоящему равенству. Так называемая гендерная нейтральность (игнорирование того, что в открытую делают с женщинами и кто это делает) стала считаться феминистской позицией. 

Я не слышала чтобы кого-то волновало, что при таком подходе к ERA мы получим равенство по мужскому стандарту и что это равенство не для нас. Стратегия ERA, базирующаяся на этом анализе, по-видимому, исходила из того, что равенство полов может быть достигнуто без ущерба иерархическому статусу-кво.

При таком подходе мужское доминирование вообще не ставилось под вопрос. И мы стали свидетелями экстраординарного явления, которое, по правде сказать, я считаю унизительным — феминисток, горячо отрицающих, что равенство полов имеет значение и в то же время отчаянно жаждущих его.

Затем я снова заметила это, когда речь пошла об абортах. В то время как изначально женское движение критиковало разделение частного и общественного, и определяло частное как главную область подчинения женщин, решение по делу Роу против Уэйда [2] декриминализовало доступ к абортам как право на неприкосновенность частной жизни. 

Движению, которое уже осознало, что частное — это всего лишь прикрытие нашего общественного положения, неожиданно сказали — и оно тут же стало повторять это — что право на аборт — это наше право на эту самую частную жизнь.

Если забыть все, что мы успели постигнуть, это могло показаться правильным делом, точно так же как стремление стать похожими на мужчин.

Мужчины, особенно белые и гетеросексуальные, живут в гендерно-нейтральном мире. Он гораздо лучше мира, регулируемого полом, в котором живут женщины. У мужчин есть частная жизнь. Может быть, если бы у женщин она тоже была, все изменилось бы к лучшему. 

Затем был процесс Харрис против Макрей [3] в результате которого все женщины, не имевшие возможности заплатить за аборт, лишались помощи государства, что воспроизводило все ту же логику частной жизни, какой мы знали ее всегда.

Ты не можешь получить то за что не в состоянии заплатить; впрочем, есть и другие способы получить это, правда, они не имеют ничего общего с правами. Проволочная вешалка — это не право. Логика заключалась в том, что государство и общество не должны оплачивать из бюджета то, что правительство собиралось держать в стороне, в частной сфере.

Не то чтобы декриминализация не была улучшением по сравнению с тюрьмой за аборт. Но дело в том, что получить право на аборт как право на неприкосновенность частной жизни, не касаясь проблемы неравенства полов в частной сфере — это все равно что заявить, будто равенство полов уже существует.

Предположение о том, что мужчины неспроста так защищают неприкосновенность частной жизни, имело последствия , и их заметили некоторые из нас. Право на анальную пенетрацию во имя частной жизни стало приоритетной задачей женщин под знаменем «прав геев и лесбиянок», безо всякой связи критики гомофобии с критикой мизогинии. В делах о содомии никогда не поднимали проблемы гендера и тем более гендерного неравенства.

Если закону о половой дискриминации сопутствовали лишь подозрения, то, например, в связи с делом «Сирс» (Sears) против EEOC (Equal Employment Opportunity Commission, Комиссия по соблюдению равноправия при трудоустройстве), заурядным делом о половой дискриминации [4] проблемы стали очевидны. 

Комиссия по соблюдению равноправия при трудоустройстве судилась с «Сирс» из-за того, что в компании долгое время имело место огромное неравенство между женщинами и мужчинами на некоторых хорошо оплачиваемых позициях, а также существенное  статистическое неравенство. 

Одна женщина (феминистка) утверждала, что это является неопровержимым доказательством дискриминации в «Сирс», потому что женщины хотят от своей работы того же самого что и мужчины, например, денег [5]. 

Другая женщина (феминистка) утверждала, что это ничего не доказывает, поскольку женщины хотят от работы другого, нежели мужчины. Гендерные различия соответствуют этому статистическому неравенству, поскольку женщины сами выбирают малооплачиваемые должности, просто потому что они женщины [6].

Итак, у вас есть огромная толпа мужчин наверху, и огромная толпа женщин внизу. Вопрос в том, какая из двух теорий лучше объясняет такое положение — теория, утверждающая, что женщины такие же, как мужчины, или теория, утверждающая, что женщины отличаются от мужчин?

Очевидно, что последняя теория объясняет это лучше, особенно если вы верите, что женщины делают то, что хотят, а хотеть они вольны чего угодно.

Но даже тогда женскому движению еще было понятно, что позиция «Сирс», пусть и высказанная феминисткой, оправдывает статус-кво угнетения, которое не дает женщинам подняться, и что называть это феминизмом — извращение.

А затем наступил день, когда лучше вообще не вылезать из постели — если, конечно, вы считаете постель безопасным местом — день, когда мы узнали, что феминистские группы считают предоставление женщинам отпуска по беременности и родам дискриминацией по половому признаку, и что этот статут нарушает раздел VII Акта о гражданских правах.

Ни одна из феминистских групп, отправивших жалобу в Верховный суд по этому делу, не сказала, что настоящая дискриминация по половому признаку — не предоставлять женщинам декретный отпуск. 

Ни одна не сказала, что если Раздел VII подразумевает отказ женщинам в декретном отпуске, то это означает, что дискриминация женщин заложена в Конституции. Ни одна не сказала, что если единственные, кто пострадает от отмены декретного отпуска — женщины, это означает дискриминацию по признаку пола.

В итоге верховный суд дошел до этого сам, без участия женских групп. Верховный суд заявил, что предоставление декретного отпуска является не дискриминацией по признаку пола, а равноправием.

Когда женщины получают то что им необходимо для работы — это и есть равенство полов. Хочу добавить, что это постановление было написано членом Верховного суда Тергудом Маршаллом, чернокожим мужчиной [7]. 

Как только он сделал это, некоторые феминистские группы встретили ликованием решение, которому ранее противостояли, и даже объявили его своей заслугой.

Затем начались дебаты о садомазохизме. Даже если вы их пропустили, трудно переоценить ущерб, который этот раскол нанес женскому движению.

Та часть, которую я хочу выделить, связана с нашей способностью говорить «мы» в дискуссиях о сексуальности, включая сексуальное насилие, так, чтобы это слово имело смысл. 

Мне кажется, что защита садомазохизма как первой любви, как окончательной судьбы женщин, как практики, которой занимались бы все женщины, если бы не стеснялись своих желаний, основана на некритичном принятии того, почему женщины переживают свою сексуальность именно так, как в в них вколачивают с самого первого дня: иерархически. 

Но когда дошло до дела, женщины в основном отвергли политику садомазохизма. Но последствия, оставленные его защитой, были разрушительными.

В дискуссиях о сексуальности женщины больше не говорят «женщины», а только «лично я…». Дебаты по поводу садомазохизма табуировали выражение «мы, женщины» в этой сфере.

Сначала мы увязли в вопросах морали, а затем остались с индивидуалистическим анализом сексуальности, подрывающим коллективизм, который всегда основывался на сопротивлении, а не на соглашательстве.

Все то, что некоторые из нас стали замечать, вырвалось наружу в дискуссиях о порнографии. Как вам возможно известно, мы с Андреа Дворкин разработали закон, основанный на принципах того женского движения, частью которого мы себя считали, и выдвинули его вместе с другими женщинами, которые питали те же иллюзии.

Это был закон о равенстве полов, закон о гражданских правах, закон, в котором говорится, что сексуальное подчинение женщин посредством изображений и слов, вся эта сексуальная торговля женщинами нарушает наши гражданские права [8]. 

Мы делали это, ориентируясь на феминистскую позицию, потому женщины имеют значение; потому что мы ценим женщин; потому что недостаточно просто критиковать угнетение и недостаточно просто заниматься партизанским сопротивлением, хотя оно тоже важно. 

Мы хотели изменить норму и для этого искали уязвимые места в системе. Мы искали что-то, что могло бы сработать в нашу пользу, все, что можно использовать. 

Мы брали все, до чего могли дотянуться, а когда чего-то не хватало, мы это изобретали. Мы изобрели равноправный закон против порнографии на женских условиях.

Ни для кого, и особенно для нас, не стало сюрпризом, что закон встретил мощное сопротивление. Ему противостояли консерваторы, которые обнаружили, что равенство полов не нравится им намного больше, чем порнография. Ему противостояли либералы, которые обнаружили, что свобода слова — то есть секс,  то есть использование женщин — нравится им гораздо больше, чем равенство полов. 

 

Затем пришла оппозиция из числа тех, кто называли себя феминистками – FACT, Феминистская оперативная группа против цензуры (Feminist Anti-Censorship Task Force). В этот момент женское движение, каким я его знала раньше, для меня закончилось.

Исключительным примером горизонтальной враждебности стала жалоба, поданная FACT в суд, в рамках медийной и правовой атаки на наш законопроект [9].

Они сделали все, что могли, чтобы задушить его в зародыше, чтобы женщины никогда не получили этот закон, написанный кровью, слезами и болью женщин, женским опытом, женским молчанием, закон, который должен был сделать действия против женщин преступными — такие действия как принуждение, насилие, посягательство, торговля нашей плотью.

Порнография, говорили они, — это равенство полов. Женщины просто должны иметь к ней больший доступ. 

Используя дешевую модель равенства-как-одинаковости, которую женское движение, каким мы его когда-то знали, обоснованно критиковало, они утверждали, что жертвы порнографии не должны выступать против нее, потому что, кроме прочего, «спектр феминистского творческого воображения и выражения в сфере сексуальности едва стал обретать голос. Женщинам нужны свобода и социально признанное пространство, чтобы апроприировать жизненную силу традиционно мужского языка» [10]. 

У мужчин это было; женщины из FACT хотели это получить.

Таким образом, «даже потенциально вредную для женщин порнографию можно ощущать как утверждение желаний и равенства женщин». Это цитата из заявления Эллен Уиллис, «Порнография может быть психическим насилием (вы понимаете, изнасилование случилось у вас в голове), но для женщин, как и для мужчин, оно может быть источником эротического наслаждения… Женщина, наслаждающаяся порнографией, даже если это означает фантазии об изнасиловании, в каком-то смысле, бунтовщица».

Как она бунтует? Их ответ: «Настаивая на одном из аспектов своей сексуальности, которая являлась мужской прерогативой» [12]. 

Ну и кто теперь может сказать, чем изнасилование отличается от секса? Изнасилование было мужской прерогативой. Но упорствовать в том, чтобы определять себя через то, к чему тебя принуждают — это, мягко говоря, довольно ограниченное понятие свободы. И выбора. И женское движение, которое стремится заполучить привилегии насильника — это не то женское движение, к которому я хочу принадлежать. 

Согласно заявлению FACT, равенство для женщин — это равный доступ к порнографии. То есть, равный доступ женщин к другим женщинам, которые, ради общедоступности порнографии, обязаны подвергаться всему тому, что мы хотели законодательно запретить.

Далее в заявлении FACT говорится, что законопроект «делает социально невидимыми женщин, которые находят эротическими, раскрепощающими или обучающими откровенные изображения женщин, выставленных на обозрение или демонстрирующих пенетрацию различными предметами» [13]. 

Другими словами, с одной категорией женщин должны продолжать обращаться всеми теми способами, которые наш законопроект называл преступными, чтобы другая категория женщин могла испробовать за их счет эротику, раскрепощение и обучение. 

FACT критиковала наш законопроект, потому считала, что, живя в обществе полового неравенства, где мы вынуждены продавать секс, где мы и есть секс, где нас ценят за секс, где мы рождаемся для секса и от секса умираем — мы должны принимать и признавать это выбором. А если нет —  то мы унижаем проституток и угнетаем женщин.

Они говорили, что раз наш законопроект запрещает использовать судам все те отговорки, к которым они всегда прибегают, дискредитируя заявления женщин о принуждении к сексу, значит мы не уважаем женское согласие.

Раньше это было движение, в котором понимали, что выбор быть избитой одним мужчиной ради экономического выживания — не настоящий выбор, несмотря на видимость согласия, которую дает брачный контракт. Тогда не считалось унижением или угнетением избиваемых женщин делать все возможное, чтобы помочь им уйти от мучителя.

Теперь же, мы должны во имя феминизма уверовать в то, что выбор быть оттраханной сотнями мужчин ради экономического выживания — это реальный выбор, и если женщина подписала официальное разрешение на использование ее фотографий, то здесь нет никакого принуждения [14].

Возможно, вам будет интересно узнать что ответили FACT на все знания, данные, понимание и опыт женской сексуальной виктимизации, представленные в поддержку законопроекта. Каков был их ответ всем женщинам, которым был нужен этот закон, тем кто нашли в себе смелость высказаться, чтобы он существовал, кто поставил ради этого на карту свою жизнь, репутацию и да, свою честь.

По большей части, FACT их даже не упомянули. Они не заслужили внимания. Женщины, подвергшиеся угрозам, нападениям, унижениям, стали «некоторыми женщинами». 

Жалоба FACT сделала то же, что и порнография, которая скрывает вред, наносимый женщинам, превращая его в секс. Порнография превращает женские травмы в сексуальные фантазии, также как это сделал судья из числа правых, который признал законопроект неконституционным. По сути, жалоба FACT была чистым обращением к пенису. Они сказали: «Ты нам нравишься, мы хотим тебя. Нам нужно только проникновение. Хочешь посмотреть?»

Как вы знаете, это сработало. Решение отклонить законопроект как ограничивающий свободу мнений, сделало равенство женщин всего лишь еще одной из «точек зрения» на секс [15]. Какие-либо действия по поводу неравенства стали называться регулированием точки зрения.

Нельзя сказать, что вся ответственность за это лежит на FACT, потому что их власть всего лишь производная от мужской. Не заслуживают они и всей вины. Ее следует возложить на порнографов, их официальных пособников в СМИ, и ACLU (Американский союз защиты гражданских свобод).

Однако именно FACT, будучи антифеминистским авангардом, прикрывающимся именем феминизма, дали повод судье из числа правых написать при отклонении законопроекта: «феминистки в этом деле выступали в поддержку обеих сторон».

Все верно: с одной стороны были Линда Марчиано, женщина, которую принудили к съемкам в порнографическом фильме «Глубокая глотка», Дороти Страттен, которую снимали для «Плейбоя», и которая была убита своим сутенером, кризисные центры по изнасилованиям, общественные группы, представляющие рабочие районы, и объединения цветного населения. С другой стороны были FACT — элитарная группа, по большей части состоящая из адвокатов и ученых.

У движения за гражданские права черных были свои дяди Томы и «печенья орео» (афроамериканцы, приветствующие свое приниженное положение или подражающие манерам белых). У рабочего движения — штрейкбрехеры. У женского движения — FACT.

 

В чем разница между женским движением, которое у нас было, и тем, что есть сейчас, если это вообще можно назвать движением? 

Я думаю, что разница в либерализме. Феминизм был коллективистским, либерализм же индивидуалистичен. Вот к чему все свелось. Феминизм опирался на критический подход и был социально обоснован, либерализм же апеллирует к природе, подменяя женское угнетение  природной сексуальностью, делая его неотъемлемой частью нас. 

Когда-то феминизм критиковал предписанную женщинам социализацию, стремясь изменить ее. Либерализм же волюнтаристски утверждает что у нас есть выбор, которого на самом деле нет. 

База феминизма — это физическая реальность, в то время как либерализм основывается на некоем мире идей, существующем лишь в голове.

Феминизм стоял на однозначно политических позициях в том, что касается власти и безвластия; лучшее, что может предложить это новое движение – разбавленная версия морализма: это хорошо, это плохо, и ничего о власти или ее отсутствии.

Другими словами, женщины, как и другие члены групп, у которых нет иного выбора, кроме как жить жизнью группы, считаются тем не менее уникальными индивидуумами. Их социальные характеристики сводятся к природным свойствам. Отсутствие выбора становится выражением свободной воли. Физическая реальность превращается в представление о реальности.

Любые конкретные позиции власти и подчинения превращаются просто в релятивистские ценностные суждения, относительно которых разумные люди могут иметь различные, но одинаково ценные предпочтения. Пережитое женщинами насилие становится «точкой зрения».

Все это проникает в законодательство под видом гендерной нейтральности, согласия, неприкосновенности частной жизни и свободы слова. Гендерная нейтральность означает, что вы больше не имеете права принимать в расчет гендер; вы больше не можете признать, как мы признавали когда-то, что нейтралитет поддерживает вовсе не нейтральный статус-кво. Согласие означает, что к чему бы вас ни принуждали — это будет объявлено вашей свободной волей. Неприкосновенность частной жизни защищает угнетение женщин в интимной сфере. Свобода слова защищает сексуальное насилие над женщинами и сексуальное использование женщин, потому что это мужские формы самовыражения. 

Согласно Первой поправке, только те, кто уже имеют слово, имеют право на защиту его свободы. Женщинам же остается быть частью мужского дискурса. Те кто не имеет права слова, гарантированного обществом, не смогут получить его законным путем. 

Что принесла женщинам политика либерализма? Поправку о равных правах (ERA) не приняли. Финансирование абортов из бюджета отклонили. С реформой закона об изнасиловании не было достигнуто ничего существенного. Верховный суд разрабатывает какой-то прогрессивный закон о половой дискриминации в основном по собственной инициативе. Это, знаете ли, невероятное оскорбление, когда государство разбирается в равенстве полов лучше, чем женское движение. Мы бы потеряли установленный законом декретный отпуск, если бы этот новый феминизм настоял на своем. Зато этот феминизм защитил порнографию. 

Либерализм неизбежно ведет к такому результату, отчасти потому, что он игнорирует мизогинию. Он не видит ее, потому что мизогиния сексуальна. Она сексуальна для левых, для правых, для либералов и консерваторов. А это значит, что сформирована обществом сексуальность глубоко мизогинна. 

В обществе мужского доминирования, где либерализм сегодня является правящей идеологией, сексуальная мизогиния — это фундамент всех проблем, и поэтому сексуальность, основанная на неравенстве, не может рассматриваться с точки зрения равноправия.

Закон о равенстве неприменим к сексуальности, потому что равенство не сексуально, в отличие от неравенства.

Равенство неприменимо к сексуальности, потому что сексуальность относится к частной сфере, а в частную жизнь нельзя вторгаться, какой бы неравной она ни была. Также равенство не может быть важнее свободы слова, поскольку выражение сексуальности — это секс, а говорить о неравном сексе — это как раз то, для чего мужчинам нужна свобода слова. 

 

И все же, сегодня на этой конференции больше людей, чем потребовалось большевикам, чтобы свергнуть царя. Глядя на вас, я начинаю верить, что мы можем возродить женское движение. 

Возможно вы могли бы подумать, каким путем двигаться — законопроект один из таких путей, мы знаем и другие, а третьи ждут своего часа, чтобы мобилизовать женскую физическую и экономическую беззащитность, женскую уязвимость и отчаяние, чтобы не дать победить себя женскому унижению, скуке, безысходности.

Подумайте о том, как изменить женский страх, чтобы он перестал быть самой рациональной из наших эмоций, как трансформировать женскую невидимость и истощение, молчание и ненависть к себе. Если высвободить все это, кто сможет нам противостоять?

А еще подумайте, как, вопреки всему, вопреки истории и всем доказательствам, мы можем создать — изобрести — нашу женскую надежду.

 

Примечания:

От перев.: добавлены ссылки на текст некоторых решений суда.

[1] Пример такой трансформации можно найти в Brown, Emerson, Freedman, Falk, «The Equal Rights Amendment: A Constitutional Basis for Equal Rights for Women», 80 Yale L.J. (1971).

[2] Roe v. Wade, 410 U.S. 113 (1973). 

https://supreme.justia.com/cases/federal/us/410/113/case.html

[3] Harris v. McRae, 448 U.S. 297 (1980).

https://supreme.justia.com/cases/federal/us/448/297/case.html

[4] EEOC v. Sears, Roebuck & Co., 839 F.2d 302 (7th Cir. 1988).

https://openjurist.org/839/f2d/302/equal-employment-opportunity-commission-v-sears-roebuck-and-company

[5] Offer of Proof Concerning the Testimony of Dr. Rosalind Rosenberg and Written Rebuttal Testimony of Dr. Rosalind Rosenberg before the United States District Court for the Northern District of Illinois in EEOC v. Sears, Roebuck & Co., 504 F. Supp. 241 (N.D. 111. 1988).

[6] Written Testimony of Alice Kessler-Harris before the United States District Court for the Northern District of Illinois in EEOC v. Sears, Roebuck & Co., 504 F.Supp. 241 (N.D. 111. 1988).

[7] California Federal Savings & Loan, et al. v. Guerra, 479 U.S. 272 (1987).

https://supreme.justia.com/cases/federal/us/479/272/case.html

[8] An Ordinance for the City of Minneapolis, Amending Title 7, Chapter 139 of the Minneapolis Code of Ordinances relating to Civil Rights, section 139.10 et seq., reprinted in Dworkin and MacKinnon, Pornography & Civil Rights: A New Day for Women’s Equality (Minneapolis: Organizing Against Pornography, 1988).

[9] Brief Amici Curiae of Feminist Anti-Censorship Task Force et al. in American Booksellers Association v. Hudnut, 21 J. of L. Reform 69 (1988).

[10] Там же, стр. 121.

[11] Там же. 

[12] Там же.

[13] Там же, стр. 129.

[14] Там же, стр. 122, 127-28, 130, 131.

[15] American Booksellers v. Hudnut, 771 F.2d 323, 327 (7th Cir. 1985). 16Id. at 324.

https://openjurist.org/771/f2d/323

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Один комментарий на «“Либерализм и смерть феминизма”»

  1. Skymag:

    Индивидуализм приемлем для власть имуших,но
    губителен для угнетеных,подрывая на корню всякую солидарность . Достаточно посмотреть на
    историю рабочего движения и движение за освобождения рабов.
    Это я как поехавший на марксизме левак со стажом говорю.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

19 + 6 =