27.01.2018

Утварью хозяина

  • Авторка: Accion Positiva
"Нельзя разрушить дом утварью хозяина", или почему акции, марши, движения и флешмобы вроде #MeToo не работают, вернее работают совсем не так, как нам предлагается думать.

Журнал «Тайм» объявил «женщин МиТу» «людьми 2017 года». У радикальных феминисток очень мало радости по поводу решения журнала «Тайм» и очень много опасений относительно «МиТу» и ему подобных инициатив.

В этой статье я хочу собрать воедино те соображения, которые высказывают мои соратницы в сети, и призываю тех феминисток, кто ещё верит в «МиТу» и ему подобные, пересмотреть своё мнение по данному вопросу.

Итак, почему мы не должны доверять «МиТу»? (здесь и далее «МиТу» используется не только как название конкретной акции, но и как собирательное название всех флешмобов и акций такого рода):

1. Кто говорит?

Феминистки уже давно знают, что «говорить» (использовать официальные трибуны) могут не все, а только те, кто говорит в пользу более сильного, в пользу угнетателей, эксплуататоров и так далее. В случае женщин это правило исполняется неуклонно, поэтому случайных людей на ролях рупоров женского вопроса со времён суфражисток не было. Отталкиваясь от этого положения, мы должны рассматривать любой эпизод публичного выступления, касающегося женщин, в рамках герменевтики подозрения. Иначе говоря, ни одно публичное выступление женщин о женщинах нельзя сходу принимать на веру.

В «МиТу» говорят не просто женщины, а женщины, занятые в качестве моделей и актрис в индустрии красоты, моды, кино. А это значит, что это персоны, которые именно в силу своей профессиональной деятельности:

  • осознают и убеждены, что их тела и человеческие тела вообще являются основным источником экономической прибыли и формируют социальную ценность человека;
  • осознают, что любое их высказывание вызовет общественный резонанс и может негативно повлиять на их материальное благосостояние (они могут лишиться работы или их заработок может сильно сократиться);
  • конкурируют с другими посредством тел;
  • являются сверх-сознательными насчет своей внешности, своего поведения, жестов и слов;
  • постоянно выставлены и осознанно выставляются напоказ, как телесно, так и душевно.

При этом речь идет не просто о каком-то нейтральном «теле» или «дискурсе», а о гиперсексуализированном порно-нормативном женском теле и дискурсе. Женщины «МиТу» через профессиональную деятельность напрямую участвуют в процессах порнификации общества и в продвижении неуважительного отношения к женщинам, в нормализации сексуальных домогательств. И похоже, что до определённого возраста этот факт не причиняет им неудобств.
Формат «МиТу» — это формат современного женского журнала, который на одной странице учит читательниц (часто подростков), что необходимо «быть соблазнительной» 24 часа в сутки и «немножко потерпеть», если бойфренд хочет секса (а ты — нет), а на следующей странице возносит до небес вопль о том, что общество видит в женщинах только сексуальные объекты, и что «нет значит нет».

Общество действительно видит в женщинах лишь (сексуальные) объекты, но нисколько этим не смущается, а наоборот, уполномочено заявить, что «в социальном плане женщины могут присутствовать только как объекты, вернее, как символы, значение которых определяется без их участия, и чья функция состоит в том, чтобы работать на сохранение и приумножение символического капитала мужчин» — П. Бурдье. Именно по этой причине у женщин «МиТу» есть работа.

Это ведёт нас ко второму вопросу по поводу «МиТУ» —

2. Что говорят?

Женщины «МиТу» и других подобных инициатив, вроде украинской «Я не боюсь сказати», рассказывают в обильных подробностях о том, как их сексуально домогались: кому-то говорили сальности, кого-то поцеловали без разрешения, кого-то изнасиловали. В рассказах часто не приводится никаких конкретных деталей (которые могли бы помочь следствию, например), не даются имена, кроме очень громких. Эти рассказы ничего не доказывают, зато очень явно следуют современному порно-канону в стиле «50 оттенков». Они расходятся сотнями тысяч перепостов в социальных сетях, тиражируются СМИ под радостное одобрение или под оскорбления со стороны мужчин. Двусмысленная реакция мужской публики понятна: если присмотреться, то рассказами женщин «МиТУ» создается образ «супер-женщина на грани нервного срыва», одновременно жертва и превозмогательница невзгод, бессильная и бессловесная перед могущественными магнатами (или дворовыми пьянчужками) и отважно раскрывающая публике секреты полишинеля. Разумеется, ни при каких обстоятельствах не феминистка, но чем-то недовольна, надев «голое» платье, и так далее.

На деле, первое, что должно вызвать подозрение в акциях, подобных «МиТу» — это то, что они структурированы по главному принципу порнографического бизнеса, принципу «тройного А»: Аccessibility, Аffordability, Аnonymity (доступность, низкая цена или бесплатность, анонимность):

  • доступность: акции, подобные «МиТу» инициируются и/или форсируются, становятся вирусными в социальных сетях, одной или нескольких одновременно. Материалы этих акций в течение определённого времени заботливо «подсовываются» пользователям социальных сетей, выжимки таких материалов могут публиковаться в СМИ. Дальше – больше, плавно перерастая в серию ток-шоу;
  • низкая цена/бесплатность: понятно, что никто из тех, кто хочет получить материалы акций типа «МиТу» не пострадает в материальном плане; женщинам предлагается добровольно, безвозмездно и во имя благого дела выставить на конкурс пережитый опыт сексуального насилия в виде как можно более полноценного порнографического рассказа, так как просто сказать: «меня изнасиловали три года назад» лайков и перепостов не соберёт;
  • анонимность: рассказы, публикуемые во время акций «МиТу» могут быть рассказанными кем угодно, с какой угодно целью, и прочитаны и распространены кем угодно, с какой угодно целью.

Кроме того, феномен «МиТу» имеет явные характеристики моральной паники, в которой далеко не новая проблема конструируется заново в СМИ и с политических трибун, как нечто неслыханное, доселе никому не известное событие, или как обыденное явление, которое по неведомой причине вдруг испытало драматический количественный рост. И то, и то другое в отношении сексуального насилия над женщинами является ложью. Зачем говорить о проблеме насилия над женщинами именно так, словно это ложь или выдумки скандальной прессы?

3. С какой целью говорят?

Официально насчет этого ничего не известно, цель не заявлена, так как изображается стихийность, неуправляемость процесса. Если сравнить инициативы типа «МиТу» с громкими делами о сексуальном насилии, вроде дела Билла Косби (которого, кстати, так и не осудили), то бросается в глаза безадресность и кажущаяся бесцельность «МиТу».

Женщины «МиТу» просто требуют в рупор, чтобы их «уважали», что бы это ни означало. Почему же именно они и их требование так полюбились СМИ? Нам кажется, что с помощью «МиТу» СМИ пытаются применять к теме сексуального насилия над женщинам техники популизма. Гюстав Лебон говорил об этом примерно так (цитирую по памяти):

«Тоталитарные политики неотделимы от новых средств информации. Искусство говорить с массами, несомненно, низшего порядка, но это искусство, и как таковое, требует особого дарования. Для того, чтобы привести массы в движение, следует злоупотреблять: преувеличивать, безапелляционно утверждать, повторять одно и то же и ни в коем случае не пытаться доказать что-либо с помощью разума».

Популизм и театральность нужны, чтобы мобилизовать массы, в данном случае, женские. На что? С какой целью?

Думается, что явных целей у подобных мобилизаций всегда две:

  1. подыграть интересам какой-то мужской политической (или экономической) группировки (в случае с Вайнштейном, например, и не скрывалось, что речь идёт о сведении давних счетов между двумя мужчинами);
  2. привлечь массовое внимание к собственной персоне и использовать его в личных нуждах (например, в случае «МиТу» — в личных нуждах работниц индустрии развлечений, клоунов режима, чья карьера пошла на спад), сколь возмутительной нам ни казалась бы подобная банализация.

Как феминистки мы можем сколько угодно отнекиваться от утверждений враждебных нам мужчин о том, что очевидная им цель «МиТу» и подобных инициатив – это как раз второй пункт, но факт остается фактом: «МиТу», вне всякого сомнения, было сконструировано как сетевой феномен, а в социальных сетях торгуют вниманием.

В социальных сетях люди находятся для того, чтобы получать внимание, именно поэтому они часто используют подлинные личные данные, фото, отмечают своё географическое положение. Известно, что информационные публикации распространяются людьми не для того, чтобы информировать других, а чтобы привлечь внимание к самим себе; установлено и не является секретом, что информационный контент в среднем просматривается лишь в течение нескольких секунд, перед тем, как пользователь соцсети сделает репост этого контента.

Итак, благодаря «МиТу» тема сексуального насилия над женщинами стала способом привлечь внимание к собственной персоне для обычного пользователя соцсетей. Многие мужчины тоже решили поучаствовать и получить свою порцию сетевого протагонизма, начав патетически «извиняться» за то, что оскорбляли женщин и жестоко обращались с ними, или рассказывая свои порно-истории на тему «богатые тоже плачут».

Почему информационный бизнес жадно бросился на такой продукт как акции «МитУ»? – Потому что такие акции идеально вписываются в шаблон нарратива о страданиях.

Давайте рассмотрим этот пункт подробнее, так как в современной массовой культуре большинства стран нарратив о страданиях является структурным элементом. Кроме того, он представляет собой и модель бизнеса (современная благотворительность, современная модель социальной солидарности).

4. Рынок нарративов о страданиях1

Кроме очевидного сходства с принципом «тройного А» нельзя не отметить, что акции типа «МиТу» следуют законам жанра ток-шоу, специфического жанра публичного нарратива, с помощью которого участникам и зрителям предлагается определенным образом организовать понимание собственного жизненного опыта.

Главный материал, с которым работают ток-шоу — это эмоции, которые участники объективируют посредством рассказа и делают доступными для публичного рассматривания, анализа и дискуссии. Ток-шоу — это волшебная дверца, через которую современные «обычные» люди получают доступ в публичную сферу — через определенный процесс конструирования и выставления напоказ личных переживаний.

Однако, «обычным» людям нельзя шататься праздно, ничего не делая, в сфере публичного, тем более, если речь идёт о женщинах (любого статуса). В рамках ток-шоу человек должен рассказывать историю своего опыта-переживания не просто так, а с определённой целью: найти в собственной истории некоторый эпизод (или ряд эпизодов одного и того же плана), которые могли бы объяснить, «как человек дошел до жизни такой». В контексте ток-шоу человеческая жизнь понимается как общее недомогание и предпринимаются попытки излечения от него с помощью выставления на публичное обозрения «травм», «страдания» и «негативных эмоций»: стыда, вины, страха, неадекватности. Тем не менее, и это важно, ничто из этого не связывается с вынесением моральных оценок или с требованием/принятием ответственности.

Таким образом, оказывается, что в публичное пространство «обычный» человек может быть допущен только в том случае, если ему есть, что продать, если он обладает специально сконструированной для этого идентичностью, идентичностью, которая основывается на личном опыте страдания и развертывается в комплексе эмоций, которые человек выражает, излагая/продавая публике свою историю.

Люди, которые не могут или не хотят предоставить публике собственную психическую агонию (даже среди богатства и роскоши), интересный диагноз, аддикцию, идентичность, основанную на страдании и замкнутую на нём, не представляют интереса. Такие люди не просто не допускаются в качестве ораторов на публичные трибуны для «обычных» людей (ток-шоу на ТВ, радиопередачи), не просто не становятся популярными в интернет-сообществах — они считаются не совсем людьми. Таких людей можно начать преследовать, выискивая у них «компексы» или «дурные намерения», «разоблачая» их, ими можно пренебрегать, высмеивать и оскорблять, их можно не брать в расчет. Это новые Чужие.

Смысл современного нарратива о страданиях в том, чтобы:

  • придать трансцендентный смысл заурядным жизненным обстоятельствам (например, бедность, одиночество, болезнь, плохие отметки в школе и так далее). Не только лишь незаурядные события могут быть «травмой», ей может стать что (рассказчику) угодно;
  • сделать прямое или косвенное выражение страдания способом придать смысл жизни человека в целом;
  • объявить человека ответственным за собственное психическое благополучие, одновременно освободив его от любой идеи морального недостатка. Поэтому важно найти в индивидуальной истории (лучше всего — в истории детства, так как тогда ответственность естественно падает на родителей) некоторое событие, «травму», ответственную за то, что последующая жизнь человека «не сложилась», то есть, не протекала в соответствии с его ожиданиями, каковы бы они ни были;
  • уверить людей в том, что достаточно хорошее публичное повествование о страданиях является способом решения личных проблем;
  • «захватить» страданием как можно большие коллективы, организуя людей по типу переживаемых или пережитых страданий:
    • с помощью организаций сообществ страдания (группы поддержки);
    • с помощью передачи страдания из поколения в поколение как символического капитала, наследства.

Сопричастность страданию стала новой династийностью, например, внуки жертв Холокоста объединяются в группу взаимной поддержки на основании того, что их дедушки и бабушки были узниками нацистских лагерей смерти.

Не нужно особой смекалки, чтобы заметить, что модель нарратива о страданиях совпадает с моделью религиозного нарратива. Как и модель религиозного нарратива, модель нарратива о страданиях регрессивна, так как в нарративе о страданиях речь идёт о действиях в прошлом, которые продолжают присутствовать в жизни человека и играют в ней важную роль («греховность»). В то же время, она является прогрессивной, так как целью нарратива о страданиях является достигнуть избавления в настоящем и застраховать себя от повторения страданий в будущем («искупление»). Кроме того, как мы уже отвечали выше, главным признаком человечности стало наличие страданий, негативных эмоций, неприятных переживаний, о которых следует быть готовым публично рассказать, каким бы ни было качество этих переживаний с моральной точки зрения – их следует публично признать и не осуждать («конфессиональность»).

Я знаю, что многие феминистки сегодня ошеломлены тем, насколько глубоко проник в феминизм религиозный, мистический элемент (например, экзальтация темы сексуальности/деторождения или сочинения о богине-матери и матриархате). Конечно, объяснение этому явлению лежит не только в тесной связи феминизма и современного нарратива о страданиях, но этот фактор имеет большое значение.

Хотя предпосылки для появления как современного нарратива о страданиях, так и жанра ток-шоу, были специфически характерными для культуры США, в результате новой неоколониальной волны («глобализация» и «демократизация»), нарратив о страданиях, вместе с двумя другими элементами американской массовой культуры (культом силы/супергероев и порнографией), проник в культуры большинства стран. В России современный нарратив о страданиях (его американская модель) в течение последних двадцати лет в определенной социальной прослойке распространяется невозбранно, не встречая сопротивления или критики2.

5. Нарратив о страданиях и женщины

В нарративе о страданиях женщинам не просто отведено главное место, что вызывает в современных «нетаких» мужчинах озлобленность и зависть (они же тоже плачут!). Нарратив о страданиях положительно и с воодушевлением воспринимается самими женщинами, так как дает им возможность:

  • психически:
    установить внутреннюю согласованность и внутреннее единство «Я», модель памяти, рассказа, способного связать в осмысленное единство события различных периодов жизни;
    эффективно облегчить чувство вины, ощущение ничтожества, униженности;
    разрешить самой себе испытывать негативные чувства и не чувствовать за них личной ответственности;
  • экономически:
    попытаться извлечь материальную выгоду из собственного незавидного положения. Современный нарратив о страданиях — это идеальный продукт, так как не требует никаких (или очень малых) вложений — спасибо всеобщему минимальному уровню грамотности, но при этом, при удачном менеджменте, он может принести доход. Единственное, что требуется от человека — это публично вывернуться наизнанку и рассказать свою историю согласно действующим канонам ток-шоу;
  • политически:
    занять созданную на смычке современного капиталистического рынка и неопатриархатного гражданского общества нишу официальной «жертвы», «ущемленца», «лишенца». Исторически эта ниша формировалась не для женщин, а для тех мужских групп, которые хотели бы объявить правами свои интересы, желания и запросы, но у них нет достаточно средств, чтобы это проплатить, пролоббировать. Нарратив о страданиях позволяет женщинам, у которых тоже нет средств на лоббирование чего бы то ни было, обращаться за защитой и компенсацией к правительственным структурам, а за признанием — к обществу в целом;
    нарратив о страданиях является демократизирующим: не все богаты, красивы, здоровы или успешны, но все пострадали в жизни (см. философствования на тему «мама не купила велосипед, сломала мне жизнь»);
    нарратив о страданиях представляет собой инструмент власти: в контексте современного «культа жертвы» и «культуры жалоб» отказ выслушать рассказ о страданиях, сомнения в правдивости рассказа или отказ немедленно принять участие и помочь чреваты последствиями для отказавшихся. Их могут заклеймить, осудить, начать преследовать по обвинению в преступлении ненависти. Их поведение скорее всего будет определено как агрессия, злоупотребление (абьюз). Столь одиозный для многих феномен политкорректности — это одновременно часть и следствие современного нарратива о страданиях;
  • онтологически:
    иметь твердое основание для причисления себя к категории «человека». Как уже отмечалось выше, участие в нарративе о страданиях в современной массовой культуре, несомненно, рассматривается как признак человечности. Философия также подписывается под этой тенденцией: так, Славой Жижек подчеркивает мысль Ричарда Рорти о том, что человек — это «некто, кто страдает, а так как мы являемся символическими животными, некто, кто может рассказать об этом страдании». От себя Жижек добавляет к этому определению, что так как все мы являемся потенциальными жертвами, «то нашим основным правом становится, как указывает Хоми Бхабха, право рассказывать свою историю, право на рассказ о нашем специфическом страдании»3.

В российских соцсетях мы можем наблюдать пример женского современного нарратива о страданиях в формате онлайн-сообществ типа «Щастье материнства» «Щастье быть женщиной» и других «щастий» (сейчас это и культурный феномен, и модель бизнеса). ЛГБТ+ организации во всех странах мира в настоящее время очень активно эксплуатируют в собственных интересах модель нарратива о страданиях (собственно, это всё, что осталось в этих организациях политического). Современный бизнес благотворительности также полностью основан на нарративе о страданиях.

6. Нарратив о страданиях и феминизм

Исторически формат жалобы о переносимых несправедливостях и страданиях был единственно доступным для женщин форматом публичного выражения протеста (см. «Cahiers de doléances»).

Патриархат, как традиционный, так и новый, допускает публичные выступления женщин только в формате жалобы к вышестоящим, со скидкой на его исторические формы. Патриархатное государство любого толка пристально следит за тем, чтобы женщины были адаптированы к той роли, которое оно им отводит в тот или иной исторический период, и предусмотрительно подкладывает авторизованные им самим модели адаптации (протест следует понимать как часть адаптационного процесса). Женщины берут, не торгуясь, в том числе и феминистки. Особенно феминистки, так как такое приобретение дает им надежду на институционализацию, что означает заниматься любимым делом, да ещё и платить за это будут.

Современный нарратив о страданиях, реакционная модель индивидуализма, которую неопатриархатное государство (через специфические институты) создало и активно насаждало (и насаждает), был некритично усвоен феминизмом ещё в 20-х годах ХХ века, и сегодня, после почти ста лет, сон критики родил чудовищ. Сложные отношения с (само)критикой, как и а- и антиисторизм — это родовые пятна феминизма, которые, увы, в настоящее время распространились по всему телу. В целом, это не вина, а беда, но от этого не легче.

В рамках данного текста у меня нет возможности останавливаться подробно на том, как американский феминизм (в настоящее время — универсальная модель всех феминизмов) накупил котов в мешке в годы своей славы. Я остановлюсь только на том, куда феминисток завёл нарратив о страданиях сегодня.

Встреча феминизма и современного нарратива о страданиях состоялась в 70-е годы на перекрёстке, который назывался «жестокое обращение с детьми». Трудно сказать, задумывались ли феминистки того времени о том, почему государство озаботилось вопросом жестокого обращения с детьми, скорее всего нет, а если детство становилось отдельным предметом феминистских размышлений, то в рамках фрейдо-марксизма (см. «Диалектика пола» С. Файерстоун). Для феминисток было важно лишь то, что защита детей от жестокого обращения позволяла им критиковать семью и патриархат в целом и сексуальное насилие в частности. Но они не приняли во внимание цену, которую им пришлось впоследствии заплатить.

Ни тогда, ни сейчас феминистки не понимали и, к сожалению, не понимают, что нарратив о страданиях имеет собственную логику функционирования, которую они не контролируют.

Основным понятием защиты детей от жестокого обращения стало понятие травмы (см. Алис Миллер), а основной идеей — идея поиска истинного врождённого «Я» ребёнка, сломленного дурным обращением в детстве и как бы запертого внутри взрослого человека. Отсутствие контакта с истинным, детским «Я», по Миллер, объясняет то, что во взрослом возрасте люди, пережившие тяжелые обстоятельства в детстве, не чувствуют своей «драмы», не чувствуют себя жертвами, травмированными. Травма постепенно росла и разветвлялась, она не только стала синонимом воспитания, но и стала принимать участие в формировании династийности, то есть, передавалась из поколения в поколение («межпоколенная травма»). Травму стало можно найти у всех, она стала входить в категорию идентичности (даже национальной, например, межпоколенная травма у россиян, по Л. Петрановской), а не означать ситуативное воздействие на организм чрезвычайных обстоятельств и возможные, но не обязательные и не однозначные, последствия этого воздействия.

Феминистки использовали клинически недостаточно изученную (Дж. Херманн) категорию травмы в критике патриархатного института семьи и в борьбе против насилия мужчин над детьми и женщинами. Стремясь ограничить власть мужчин в семье с помощью протекционистских законов, они изо всех сил использовали нарратив о страданиях как инструмент власти (см. выше). Они не задумывались о том, что то же самое можно проделать в отношении их самих, а когда это было проделано (трансгендеризм), оказались в политически безвыходном положении.

Впустив «право на рассказ о своем специфическом страдании» и «травму» в группы роста самосознания, феминистки пустили козла в огород. Политические дискуссии, политический активизм закончились, едва начавшись, а вместо этого получился курятник, где каждая уже не первое десятилетие кудахчет со своего индивидуального шеста о плохой матери и о нескончаемых детских травмах, для простого перечисления которых не хватило бы и рулона обоев.

Невнимательное выслушивание этого кудахта сегодня объявлено равносильным жестокому абьюзу.
Дальше больше. Вынужденные следовать внутренней логике нарратива о страданиях, феминистки также были вынуждены капитулировать перед идеей врождённой сексуальной идентичности (к которой сейчас заботливые и запуганные родители прорываются уже путём гормональной терапии отпрысков — а то не дай бог у дитятки травма!), перед бесконечными рассказами о специфическом страдании «более лучше» угнетённых, неизменно заканчивающихся плевком в феминисток же. Сравните тексты начала 70-х и тексты 90-х, нулевых или современные тексты: работа нарратива о страданиях налицо, все сколько-нибудь годные заделы разнесены в пух и прах.

Утварь хозяина, с помощью которой надумали было разрушать его дом, разрушила совсем не то, что предполагали. Видите ли, когда хозяин заботливо подсовывает нам свои инструменты для нашей революции, они запрограммированы на то, чтобы мы повторили наш прошлый опыт, наши шаблоны. Они запрограммированы на автоматизацию статуса-кво.

7. «МиТу» и статус-кво

Первое правило предосторожности при пользовании утварью хозяина: помнить, что в любой момент она будет обращена против нас, и гораздо более успешно, чем мы можем использовать её себе во благо. Из собственного опыта как изучения истории феминизма, так и наблюдения за развитием современных мне событий, я бы сказала, что успешные «феминистские» кампании типа «МиТу» предваряют очередной «ответный удар» (backlash).

Насаждение единого мнения, единомыслия в ходе кампании «МиТу» — во всём этом, не сомневайтесь, впоследствии обвинят феминизм. Те, кто отказывается истерить «Me too!!!», кто не уверены, а стоит ли им, ради модного хэштега, потом оставаться на всю жизнь с клеймом жертвы изнасилования, объявляются сторонницами насильников. Звучат требования лишить работы, социально изолировать тех, кто призывает не впадать в моральную панику. На 6 страницах результатов поиска по ключевым словам с трудом можно обнаружить 4 или 5 публикаций, в которых осторожно высказываются опасения относительно формата и целей кампании, 1 (одну) статью с критикой. Такое единодушие финансируемых и руководимых мужчинами СМИ относительно «женского вопроса» действительно пугает.

Атмосфера моральной паники как ничто способствует тому, чтобы тему сексуальных домогательств начали использовать мошенники и люди с НРЛ: для шантажа, для личной мести, из желания покрасоваться в интернете. Промоутеры-кукловоды кампаний формата «МиТу» прекрасно осведомлены о подобных рисках (см. врачи-убийцы, воспитательницы-сатанистки, ловля педофилов, «доносы русских друг на друга», которые не рассматривали в парижском гестапо, и т.д.), как и о том, что вслед за кампанией обвинений неизбежно пройдёт кампания разоблачений обвинителей-лжецов. После кампании разоблачений любому человеку, который столкнётся с первоначальной проблемой (в данном случае, с сексуальными домогательствами), будет в несколько раз труднее доказать, в том числе и в суде, что он говорит правду.

Порнификацияженского нарратива о сексуальном насилии — ещё один очевидный результат «МиТу». Завтра, если не сегодня, эта порнификация затронет и феминистский дискурс, станет нормой. У феминисток, вынужденных следовать логике нарратива о страданиях, появится свой порно-канон «как меня домогались», который можно будет легко имитировать, а значит, и дискредитировать. Уже сейчас в социальных сетях троллинг, обман доверчивой фем-публики на эту тему— не редкость.

Феминизм уже более 40 лет публично поднимает тему сексуального насилия над женщинами, за это феминисток давно принято называть «феминаци». Однако, женщин «МиТу» феминаци никто не называет. Внезапно публике понравилась мысль о том, что любая женщина может стать жертвой сексуальных домогательств или даже больше, что все работающие женщины терпят домогательства или даже изнасилования от коллег-мужчин и начальства. Нетрудно догадаться, откуда у публики такая готовность посочувствовать и пообобщать.

Дело в том, что «МиТу» демонстрирует нам новую нормативную модель женственности, на основании которой женщин будут сегрегировать, задвигать по карьерной лестнице и исключать из сферы оплачиваемого труда под благовидным предлогом «страха мужчин быть обвинёнными». В этой модели «быть изнасилованной», «терпеть домогательства» и скрывать это до какого-то определённого момента, эмоционально разваливаясь на куски и страдая — это норма для работающих женщин. Неизвестно когда и непонятно почему эти страдающие женщины-жертвы, набившиеся на рынок оплачиваемого труда, могут взорваться и начать публично обвинять мужчин. Ведь это понятно, у них такая травма. Мы ничего не хотим сказать, но понимаете, мужчины сразу, заранее оказываются в невыгодном положении. Как же нам защитить женщин и заодно не ущемить мужчин, о господи, мы так переживаем…

С другой стороны, явная художественность рассказов о домогательствах, отсутствие доказательств, а также то, что рассказчицы «столько лет молчали» и при этом столько же лет прекрасно демонстрировали на публике дружеские отношения со своими абьюзерами и преследователями, могут быть (как это уже происходит в российских СМИ) истолкованы как доказательство заведомой ложности обвинений, желания привлечь к себе внимание (см. выше), то есть впредь реальным жертвам придется молчать и дальше, если они не пожелают влиться в струю истерическо-порнографических шоу-откровений.

Кампания «МиТу» удобна публике ещё и потому, что в отличие от феминистского анализа, она плотно и настойчиво смешивает понятия сексуального насилия и «зла», «монструозности»: так, многие СМИ и сами участницы «МиТу» неоднократно называли Вайнштейна «монстром». Таким образом, «обычные» люди не считают ни себя, ни своих близких (сплошь хороших людей!) частью проблемы, никто не говорит о системном угнетении женщин по признаку пола. Никто не говорит о системе. Система продолжает работать.

_________________________

1 Более подробно по теме см.:
Eva Ulloz, Oprah Winfrey and the glamour of misery: An essay on popular culture, New York, 2003
Eva Ulloz, Cold intimacies. The making of emotional capitalism, Frankfurt, 2006

2 В отличие, например, от Индии, где нарратив о страданиях встретил достаточно жесткое сопротивление со стороны сторонников кастового разделения, тогда как культ силы/супергероев и порнография проникли беспрепятственно от социальной верхушки до социального дна.

3 Slavoj Zizek, Glyn Daly, Conversations with Zizek, Cambridge, Polity Press, 2004, p.III (цитируется по Eva Ulloz, Cold intimacies. The making of emotional capitalism, Frankfurt, 2006)

4 См.: https://wp.me/p7nZir-8V

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

2 × 1 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.