09.04.2015

Терапия и как она разрушает радикально-феминистское действие

  • Авторка: Селия Китцингер
  • Перевод: Юлия Хасанова
Эта статья призвана проиллюстрировать четыре психологические толкования девиза "личное — это политическое" и объяснить, что психология далека от политизации личного, а занимается персонализацией политического, фокусируя внимание на «революции изнутри», на «валидации женского опыта» за счет политического анализа и стремлении к «эмпауэрменту» женщин, а не к получению политической власти.

Одним из великих открытий второй волны феминизма было осознание, того, что «личное — это политическое» — выражение, рожденное Кэрол Ханиш в 1971 году. Мы подразумеваем под этим, что все наши мелкие, личные, ежедневные действия имеют политическое значение, независимо от наших намерений. Те аспекты нашей жизни, которые прежде рассматривались как чисто «личные» — домоводство, секс, отношения с сыновьями и отцами, матерями, сестрами и возлюбленными — были сформированы в более широким социальным контексте и находятся под его влиянием. «Этот лозунг… означал, например, что когда женщину принуждают к сексу с ее мужем, это — политический акт, поскольку отражает властную динамику в отношениях: жены являются собственностью, к которой мужья имеют полный доступ» (Роулэнд, 1984). Феминистское понимание «политики» противопоставляется мужскому определению политического как чего-то внешнего (относящегося к правительствам, законам, размахиванию флагами, маршам протеста) и стало основой восприятия политики как ведущей силы, затрагивающей само наше существо, влияющей на мысли, чувства, на вроде бы будничные ежедневные житейские выборы. Феминизм предложил, чтобы к событиям, которые ранее воспринимались как просто «личные», относились как к политическим вопросам.

Данная статья рассматривает каким образом девиз «личное — это политическое» используется в феминистских психологических работах, c определенными отсылками к терапии. Развитие феминистской терапии (включая книги о самопомощи, соконсультирование, группы двенадцати шагов и так далее, в том числе и индивидуальную терапию) идет быстрыми темпами, и навлекает на себя критику со стороны многих феминисток, озабоченных политическими последствиями этого (Кардеа, 1985; Хогленд, 1988; Таллен, 1990; Перкинс, 1991). Однако многие феминистские психологи (как исследовательницы, так и практики) недвусмысленно утверждают, что опираются на постулат «личное — это политическое».

Согласно некоторым, этот принцип «господствует как краеугольный камень феминистской терапии» (Гилберт, 1980), и качественные методы исследования часто в точности применяются феминистками, поскольку они допускают обращение к «личному» опыту, «политические» последствия которого могут быть выявлены исследованиями. Редко встретишь психолога-феминистку, которая отрицала бы, что опирается на «личное — это политическое», несмотря на существование феминистской критики некоторых явлений (поддельную универсализацию женского опыта, например, см. Хукс, 1984, и — какая ирония — стремление некоторых женщин воспринимать категории «личного» и «политического» как полярные и конкурирующие, см. Дэвид, 1992). Однако за видимым согласием среди феминистских психологов скрывается целый набор интерпретаций. Эта статья призвана проиллюстрировать четыре из этих психологических толкований известного девиза и объяснить, что психология далека от политизации личного, а занимается персонализацией политического, фокусируя внимание на «революции изнутри», на «валидации женского опыта» за счет политического анализа и стремлении к «эмпауэрменту» женщин, а не к получению политической власти.

Два пояснения прежде чем я возьмусь за главные доводы.

Первое. Эта статья не претендует на полный обзор всей феминистской психологии — огромной и все возрастающей сферы. Более того, в отличие от другой критики (например, Джексон, 1983; Стернхолл, 1992; Таллен, 1990), эта статья не нацелена на какое-либо определенное направление психологии или на внутренние разногласия (Бюрек, 1992). Цель, по большей части, в том, чтобы оставаться за пределами дисциплинарных рамок психологии и привлечь внимание к политическим проблемам, присущим идее феминистской психологии per se.

Второе. «Мне не кажется правильным», сказала одна рецензентка, «высмеивать институты, которые помогают женщинам уменьшить количество боли в жизни». Многим женщинам терапия помогла. Я достаточно наслушалась от женщин, что «это спасло мне жизнь», чтобы чувствовать себя почти виноватой в том, что бросаю вызов психологии. Многие утверждают, что только благодаря помощи терапии они смогли уйти от абьюзеров, освободиться от обессиливающих страхов и тревожности, избавиться от наркотической зависимости.

Любое, всё, что спасает женщинам жизнь, всё, что делает женщин счастливее, должно считаться феминистским, не правда ли? Ну уж нет. Вполне осуществимо подлатать женщину и стимулировать ее к переменам в жизни даже без малейшего упоминания основополагающих политических процессов, которые в первую очередь и вызывают эти личные проблемы. «Я столько ругалась с мужем по поводу домашней работы и ничего не изменилось», говорила клиентка из Миннесоты Харрит Лернер (1990); «сейчас я прохожу интенсивную терапию по поводу созависимости и стала более настойчивой. Мой муж стал больше помогать, потому что он знает о моей созависимости и помогает моему лечению». Для этой женщины психологическое толкование («Я созависима и должна вылечиться») было более успешным, чем феминистское объяснение (женская работа как неоплачиваемый домашний труд в пользу мужчин, Майнарди, 1970) в достижении изменений в жизни. Используя идею своей болезни она смогла заставить мужа помогать по дому. Как сказала Кэрол Таврис (1992), «женщины получают больше сочувствия и поддержки, когда определяют свои проблемы как медицинские или психологические, а не как политические».

Созависимостью маскируют то, что феминистки рассматривают как действительную причину наших проблем — мужское доминирование. Вместо этого нам говорят, что причина кроется в нашей собственной «созависимости». Это — не феминизм. Несмотря на то, что, несомненно, «многим женщинам терапия помогла», так же известно, что многие женщины получили помощь, и стали чувствовать себя лучше в результате (например) диет, покупки новой одежды или вступления в религиозные культы. Исторически, как указывает Бетт Таллен (1990), женщины «искали убежища в таких институтах как католическая церковь или вооруженные силы. Но значит ли это, что эти институты должны быть целиком одобрены феминистками?» Причины, лежащие в основе устремления в психологию, и выгоды, которые она предлагает (так же, как и цена, которую она взыскивает), более детально рассматриваются в другой работе (Китцингер и Перкинс, 1993). В данной статье я прицельно фокусируюсь на психологической интерпретации «личного — политического», и последствиях этого для феминизма.

Персонализация политического

В этой интерпретации девиза, вместо политизации «личного», персонализируется «политическое». Политические события, национальная и международная политика, важнейшие социальные, экономические и экологические катастрофы редуцируются до личных, индивидуальных психологических вопросов.

Такой полный переход политического в личное характеризует не только феминистскую психологию, но и психологию в целом. В США группа из двадцати двух профессионалов затратила три года и 73,5 тысячи долларов чтобы прийти к выводу, что недостаток уверенности в себе является причиной «многих крупнейших социальных болезней, которые досаждают нам сегодня» (The Guardian, 1990). С проблемой сексуального насилия над женщинами работают, учреждая тренинги социальных навыков и сессии по управлению гневом для насильников (сейчас это доступно в 60 тюрьмах Англии и Уэльса), а расизм рассматривается как нечто, что можно удалить из организма на консультации (Грин, 1987). Многие люди сегодня рассматривают важные социальные и политические проблемы через призму психологии.

Фактически, вся жизнь может рассматриваться как одно большое психологическое упражнение. Давно, еще в 1977, Джуди Чемберлен рассказывала, что в психиатрических лечебницах часто используют термин «терапия», чтобы описывать абсолютно все, что происходит внутри:

…уборка постелей и подметание пола могут назвать «производственной терапией», поход на танцы или в кино — «рекреационной терапией», одурманивание пациентов наркотиками «химиотерапией» и так далее. Лечебницы с принудительным содержанием, предлагающие минимальное лечение, часто ссылаются на «терапию окружением», словно сам воздух больницы обладает целебными свойствами (1977).

Десять или более лет спустя, когда психологи стали искать клиентуру не в психиатрических лечебницах, а в обществе, все что угодно в нашей жизни стало называться «терапией». Чтение книг стало «библиотерапией»; письму (Венц, 1988), ведению дневника (Хаган, 1988), рисованию — всему присвоили терапевтические функции. Даже фотографирование сегодня — психологическая техника: феминистская «фототерапевтка» Джо Спенс развила психоаналитические теории Элис Миллер (1987) и стала пропагандировать исцеление (среди прочих «ран»), «ран классового стыда» путем фотографирования. И, хотя чтение, письмо и фотографирование — обыкновенные занятия, в своем терапевтическом проявлении они требуют экспертного руководства: «Я не думаю, что люди могут делать это сами или с друзьями… они никогда не смогут работать в одиночку так же безопасно, как с терапевтом, так как когда им встретятся их собственные блокировки, они не смогут преодолеть их» (Спенс, 1990). Трудно отрицать, что письмо, чтение, рисование, фотография и прочие могут позволить некоторым людям чувствовать себя лучше, однако оценка их в чисто психологических терминах вызывает вопросы. Будучи феминистками, мы читали, чтобы изучить феминистскую историю и культуру; писали и рисовали чтобы делиться с другими. Это были социальные действия, направленные вовне; сейчас же к ним относятся как к самопознанию. Успех, которого мы достигли, теперь оценивается тем, как мы себя чувствуем. Социальные условия определяются тем, как внутренняя жизнь индивидуумов реагирует на это. Политические и этические обязательства измеряются по степени увеличения или уменьшения нашего индивидуального ощущения благополучия.

Феминистские терапевтки сегодня «выписывают» политические действия своим клиенткам — не из-за присущей им политической ценности, а как панацею. «Принципы феминистской терапии», предложенные Мэрилу Батлер в «Руководстве по феминистской терапии» (1985) предлагают феминисткам-психологам выдавать «направления» в женские центры, группы роста самосознания, в феминистские организации, если это может иметь терапевтический эффект для клиенток. Рост самосознания — практическое применение девиза «личное — это политическое» — никогда не создавался как вид «терапии» (Сарачайлд, 1978). Женщины, которые участвуют в феминистском активизме с целью улучшить самочувствие скорее всего будут разочарованы. Отправляя женщин в феминистские группы, основная цель которых активизм, а не терапия, терапевтки оказывают медвежью услугу как клиенткам, так и движению.

Наши взаимоотношения также рассматриваются не с точки зрения их политического значения, а с точки зрения, скорее, их терапевтических функций. Раньше терапией называли то, что происходит между терапевтом и клиентом. Сейчас, как пишет Бонни Манн, подробно регистрируется все, что происходит между женщинами в повседневных взаимодействиях: «любое дело, организованное женщинами заключается в терапевтические рамки. Его ценность определяется на основе того, является ли оно «исцеляющим».

Я неоднократно своими глазами наблюдала, как откровенная беседа превращается в терапевтическое взаимодействие. Например: я упоминаю что-либо беспокоящее, болезненное, затруднительное для меня. И тут все переворачивается. Я вижу, как женщина, с которой я разговариваю, входит в Роль Поддерживающей Подруги. Как будто у нее в мозгу включается запись, ее голос меняется, я вижу, как меняется ее восприятие меня — теперь я для нее жертва. Она выдает заученные цитаты: «Это должно быть было трудно для тебя» или «Это, наверное, лишило тебя сил» или «Как ты думаешь, что тебе нужно, чтобы чувствовать себя лучше по этому поводу?» Я отлично знаю нужный сценарий, которому полагается включиться в моей собственной голове: «Я думаю, мне просто нужно было поделиться с тобой тем, что со мной происходит», или «Мне так важно услышать это от тебя, это придает сил» или «Я считаю, что должна побыть одна и немного поработать над собой» (1987).

Психологическое мышление выплеснулось из офисов терапевтов, групп анонимных алкоголиков, книжек «помоги себе сам», экспериментальных семинаров и сессий ребёфинга чтобы проникнуть во все аспекты нашей жизни. Политическое было тщательно персонализировано.

Революция изнутри

Другая распространенная феминистская форма психологизации «личного-политического» проходит примерно так:

Предположительно «персональное» воздействие терапии является глубоко политическим, потому что учит относиться к себе лучше, повышает нашу уверенность в себе, признает нашу сексуальность и приводит нас к согласию с теми, кто мы действительно есть — все это политические акты в гетеропатриархальном мире. Учитывая мизогинию вокруг нас, революционность заключается уже в том, чтобы любить себя, залечивать раны патриархата и преодолевать самоугнетение. Если бы каждая любила и принимала себя, тогда бы женщины (и мужчины) не проецировали бы друг на друга подавленную ненависть к себе, и тогда бы мы добились реальных общественных перемен.

Это очень популярный аргумент, недавно задекларированный Глорией Стайнем в книге «Революция изнутри». Как отметила в критическом обзоре Кэрол Стернхолл, «Смысл всей этой модной, припудренной продажности не в том, чтобы просто лучше относиться к себе — или, скорее, все-таки в этом, потому что любить всё в себе — это теперь ключ к мировой революции» (1992).

В этой модели «я» изначально прекрасно, но должно быть извлечено из-под слоев интернализованного угнетения и исцелено от травм, нанесенных гетеропатриархальным обществом.

Несмотря на объявленные расхождения с Глорией Стайнем в других областях, лесбофеминистская терапевтка Лора Браун (1992) разделяет взгляды Стайнем на «истинное Я». Она пишет, например, о борьбе своей клиентки «за то, чтобы исцелить свое Я от ловушек патриархата», путем «срезания слоев патриархального воспитания» и «излечения от ран… детства»; терапия Лоры Браун помогает женщине «познать себя», чтобы выйти за пределы «приспособленческого Я» и обнаружить «настоящее Я» (или «фальшивое внутреннее Я») и жить «в гармонии с собой». В большей части феминистских психологических трудов это внутреннее Я характеризуется как хорошенькая, непосредственная маленькая девочка. Установить связь с ней и воспитать ее — это первый шаг в создании социальных перемен. Это «революция изнутри».

Этот комплекс идей берет начало в движениях развития 60-х, которые превозносили личное освобождение и «человеческий потенциал». В те времена господствовало смутное представление о «больном обществе».

«Система» была отравлена материализмом, консьюмеризмом и недостаточным вниманием к индивидуальности. Это все было усвоено человечеством; однако под слоями «дерьма» в каждой личности лежит внутреннее «натуральное Я», которое можно отыскать с помощью разнообразных терапевтических техник. Это предполагает, что революционные перемены — это не то, что может быть построено, создано или изобретено вместе с другими людьми, а что это нечто природное, спящее в каждой из нас и только нуждающееся в раскрытии (Скотт и Пейн, 1984).

Абсурдность аргумента «революции изнутри» в его крайнем проявлении иллюстрируется одним проектом, детищем популярной терапевтической программы по борьбе с голодом. Нет, не подумайте, голод не предполагается победить организацией суповых кухонь, или доставкой еды голодающим, или кампаниями в пользу доведенных до нищеты стран, чтобы освободить их от национального долга, или поддержкой фермерских кооперативов. Вместо этого предлагается простой прием: индивидуально подписанные открытки, где утверждается, что подписавшие «готовы взять на себя ответственность за то, чтобы идея окончания голода стала повесткой дня». И когда неустановленное количество людей подпишет эти открытки, образуется «контекст», в котором голод сам собой кончится (цитата по Зибергельд, 1983). Конечно, Лора Браун, как и многие другие феминистские терапевтки, возможно осудила бы цинизм этого проекта. Хотя именно логика ее собственных аргументов допускает такую интерпретацию.

Такой подход очень, очень далек от моего понимания лозунга «личное — это политическое». Я не думаю, что социальные изменения происходят таким вывернутым наизнанку образом. Я не считаю, что в людях сидят некие внутренние дети, ожидающие воспитания и перерождения, чья доброта должна выплеснуться в мир. Наоборот, как я уже говорила ранее (Китцингер, 1987; Китцингер и Перкинс, 1993), наши внутренние Я конструируются социальным и политическим окружением, в котором мы живем, и если мы хотим изменить поведение людей, намного эффективнее менять окружение, чем проводить психологические исследования индивидуумов. Вдобавок, как отмечали Сара Скотт и Трейси Пейн (1984), «когда дело доходит до терапии, буквально в каждой технике считается бесспорным, что женщины должны рассматривать свои „реальные“ и „социальные“ Я как отдельные явления». Это означает, что процесс принятия политических и этических решений в нашей жизни сводится к предполагаемому «открытию» своих настоящих Я, к поощрению «устремлений сердца». Политическое понимание наших мыслей и чувств свернули, и наши этические решения оказываются в терапевтических, а не в политических рамках. Репрессивные социальные условия делают жизнь женщин, в том числе лесбиянок, тяжелой, а «революция изнутри» предлагает в качестве решения исправлять личность, а не социум.

Психология предполагает, что только после исцеления себя мы можем начинать исправлять мир. Я не согласна. Люди не должны быть идеально функционирующими, самореализованными существами чтобы начать социальные перемены. Подумайте о феминистках, которые сумели что-то изменить в мире, которые упорно и эффективно боролись за справедливость: они что, все любили и принимали себя? Этих женщин уважают за их политическую работу и борьбу, а не за то, что они достигли самодовольства (и не за то, что стремились к нему), их почитают за политические достижения, которые совершались вопреки их личным страхам, сомнениям, тревогам, ненависти к себе. Те, кто работали за «революцию снаружи», чаще всего не «устанавливали контакт с внутренним Я», в отличие от тех, кто зациклен на самокопании, и это нужно использовать не для дискредитации их активизма (как это иногда делается), а для демонстрации того, что политическое действие по силам любой из нас, каким бы ни было наше психологическое благополучие.

Ждать, пока твой внутренний мир придет в порядок перед тем как обратить внимание на внешнюю среду — это то же самое, что «ждать революцию» (Браун, 1992).

Валидация женского опыта

Третья психологическая версия девиза «личное — это политическое» применительно к терапии, выглядит так:

Политика выходит из личного опыта. Феминизм вырастает из женских историй, и должен отражать и ратифицировать их. Женские реалии всегда игнорировались, отрицались или обесценивались в гетеропатриархате; терапия предназначена для того, чтобы принять, одобрить и подтвердить женский опыт. Таким образом она делает личное политическим.

Методика терапии, в соответствии с таким подходом, представляет собой не более чем «валидацию», «уважение», «прославление», «чествование», «одобрение», «подтверждение» или «доказательство» (все эти модные словечки взаимозаменяемы) очередного женского «опыта» или «реальности».

Предполагается, что процесс валидации приносит невероятные результаты: «Когда мы одобряем наших клиенток, они трансформируют себя» (Хилл, 1990).

Очевидно, что очень важно уметь слушать друг друга и стремиться понять значение опыта других женщин. Мы делали это на группах роста самосознания; теперь это делают на терапии. Поскольку это превратилось в терапевтическую деятельность, то оно теперь несет и все риски злоупотребления властью, свойственные терапевтическим занятиям (Китцингер и Перкинс, 1993; Силвейра, 1985). В частности, терапевтки весьма избирательны в том, что касается опыта, который будет или не будет признан на терапии. Те чувства и убеждения клиентки, которые наиболее схожи с таковыми у терапевтки, и будут одобрены; другие же в той или иной степени будут признаны «недействительными». [А поскольку терапевтка – феминистка, то и работать она будет в соответствии со своими взглядами — прим. перев.].

Мало кто из феминистских терапевток, например, согласится с «реалиями» жертвы детского сексуального насилия, которая обвиняет себя в соблазнении насильника; вместо этого ей скорее всего предложат проанализировать, каким образом обвинение жертвы работает в гетеропатриархате, [даже если она твердо верит в свою вину и это для нее вполне реальное чувство – но феминизм не признает обвинения жертвы — прим. перев.]. Также мало какие терапевтки согласятся безоговорочно принять опыт женщины, которая утверждает, что ее лесбийская ориентация – неправильная и извращенная: вместо этого, как утверждает сама Лора Браун (1992) ее «дисфункциональные мысли» будут подвергнуты сомнению, и терапия будет направлена на то, чтобы модифицировать их в убеждение, что «патриархат приучает нас думать, что лесбийство — зло, чтобы использовать это как средство социального контроля всех женщин и зарезервировать их эмоциональные ресурсы для мужчин и институтов доминирования» (Браун, 1992). [То есть, трактуемые исходя из традиционных патриархальных представлений женские опыт и «реальность» неминуемо вступят в противоречие с феминистскими взглядами терапевтки, и ей придется либо отступить от феминизма и признать такие трактовки правдивыми и действительными, либо отказаться от декларируемого безоговорочного признания истинности любых женских чувств, мыслей и восприятий — прим. перев.].

Несмотря на громкие заявления о принятии любого женского опыта, на самом деле только те реалии, с которыми согласна терапевтка, будут признаны «настоящими» отражениями положения вещей. Другие же будут «признаны недействительными» — либо как «ложные знания» (Падески, 1989), либо как «патриархальные искажения» (Браун, 1992). Другими словами, все эти разговоры о «принятии» и «признании» реалий клиенток всего лишь плохая маскировка для терапевтического переформирования женского опыта в соответствии с собственными теориями терапевток.

В любом случае, «опыт» всегда воспринимается в рамках теории (скрыто или явно) в которых и приобретает значение. Чувства и эмоции не просто моментальные, внесоциальные, самоавторизуемые реакции. Они социально обусловлены и включают в себя определенные социальные нормы. «Опыт» — это вовсе не «сырой материал»; он привязан к социальной системе интерпретаций и переинтерпретаций. Поощряя и увековечивая идеи о чистом, незапятнанном, досоциальном «опыте» и природных эмоциях, питающихся изнутри, терапевты скрывают и затуманивают социальные корни наших «внутренних Я». Принятие «опыта» за аксиому — это абсолютный антифеминизм, потому что это отрицает политические истоки опыта и представляет его чисто личным явлением. Когда психология просто «валидирует» определенные эмоции, она выводит их за рамки политики и этики.

Эмпауэрмент

Четвертый способ интерпретации «личного-политического» опирается на идею «эмпауэрмента» и выглядит следующим образом:

Терапия поощряет нас к политическому действию. Повышение персональной сознательности с помощью терапии позволяет индивидуумам выпустить свою психическую энергию и направить ее на социальные изменения. С помощью терапии лесбиянки могут получить как феминистское самосознание, так и уверенность в своих силах для совершения политических актов. Многие радикально-феминистские активистки продолжают свою деятельность благодаря эмпауэрменту от работы над собой в рамках терапии.

Этот вид терапии часто использует следующее оправдание: согласно Анджеле Джонсон (1992), терапия (вместе с альпинизмом) «дает мне энергию, чтобы продолжать мой активизм с новым воодушевлением». В этом терапевтки согласны. Как говорит клиническая психолог Джен Бернс (1992), описывая психологию лесбийского здравоохранения, «кажется интуитивно резонным, что женщина скорее предпочтет изучить себя, прежде чем включиться в более политизированную деятельность, и, возможно, этот этап необходим, прежде чем она сможет участвовать в других актах». Лора Браун (1992) говорит, что многие ее клиентки «мало что могли предложить большому движению, и отделились от него, когда я впервые встретилась с ними». Лора Браун помогла своей клиентке «Руфи» понять, что «окончательное исцеление зависит от ее участия в культурных, а не только личных переменах» и продемонстрировала, «как направить процесс исцеления в более широкую сферу». В результате терапии ее «энергии» были «освобождены» и она стала выступать с лекциями, писать стихи, рассказывать о женщинах и войне, и включилась в антивоенный активизм. Схожим образом клиническая психолог Сью Холланд (1991), в статье «От частных симптомов к публичному действию» пропагандирует модель терапии, в которой клиентка продвигается от «пассивной, больной пациентки/жертвы» в начале лечения к «пониманию, что угнетение располагается в объективной окружающей реальности», что приводит к «коллективному желанию перемен», в которых «психические энергии могут быть направлены вовне на структурных противников».

Согласно такой интерпретации, «личное» состоит из «психических энергий» (нигде четко не описанных) которые действуют как гидравлическая модель. Существует фиксированное количество «энергии», которая может быть заблокирована, высвобождена или перенаправлена в другие каналы. «Политическое» — просто один из этих «каналов». Терапия может (и некоторые сказали бы, что должна) направить феминистскую энергию в «политические» каналы. Конечно, часто этого не происходит и женщины зацикливаются на внутреннем мире — вызывающая сожаление проблема, отмечаемая многими радикально-лесбийскими/феминистскими терапевтками. Но вот именно их терапия (говорят они) приведет к политической активизации клиенток.

Невероятно далекие от реализации «личного как политического» эти идеи основаны на радикальной сепарации и от личного, и от политического. «Личное» занятие терапией отделяется от «политической» работы по участию в разных маршах, и разделенные таким образом «личное» и «политическое» затем проверяются на степень взаимосвязи.

Продвижение «эмпауэрмента» полностью пренебрегает терапевтическими методами. Это рассматривается просто как хобби (вроде альпинизма) или личное занятие без каких-либо определенных политических или моральных последствий. Лишенная какого-либо политического значения, эта деятельность оценивается исходя из предполагаемых последствий для «политики», в ее старом добром лево-мужском понимании. Если «личное — это политическое», собственно сам процесс прохождения терапии уже политика, и этот процесс (а не только его предполагаемые итоги) должен измеряться в политических единицах.

В заключение: несмотря на частоту, с которой феминистские терапевтки привычно заявляют, что «личное — это политическое», представляется совершенно ложным их утверждение о том, что это «краеугольный камень феминистской терапии» (Гилберт, 1980). Несомненно, идеи о «революции изнутри», важности «валидации» женской реальности, «эмпауэрмента» женщин для политического активизма занимают мысли многих феминистских психологов. Эти перекрывающие друг друга и пересекающиеся идеи опутывают львиную долю лесбийской/феминистской психологической теории и практики. Однако они чрезвычайно далеки от радикально-феминистского понимания, что «личное — это политическое» и нередко их интерпретация совершенно противоположна изначальному смыслу. Они часто популяризуют наивные представления о механизмах, с помощью которых совершаются изменения в обществе; без критики принимают концепцию «истинных чувств» и/или манипулятивные перетолкования женского опыта исходя из предпочтений терапевтки; возвращают женщин к пониманию политики как «внешней» работы в противоположность «личному» делу терапии; лишают нас политического и этического языка.

Признание что личное — действительно политическое означает отказ от психологии.

Я признаю, что некоторые женщины, чью политическую деятельность я ценю и уважаю, не отказывались от психологии: многие из них «проходят терапию» или предоставляют ее. Этот факт часто используется для опровержения наших доводов. Прочитав статью (Китцингер и Перкинс, 1993), где упоминалось о коллективном иске Нэнси Джонсон к правительству США по поводу рака в Юте (из-за размещения радиоактивных веществ), одна читательница прокомментировала, что сейчас Нэнси Джонсон работает духовной целительницей, что я в некотором смысле рассматриваю как политическую проблему. «Я считаю, что ситуация более сложная, чем вы описываете. Феминизм и психология не обязательно взаимоисключающие явления», сказала она. Понятно, что феминистские активистки иногда являются клиентками психологов или сами проводят терапию: многие феминистки считают возможным наличие и того, и другого в своей жизни. Но с другой стороны, участники кампаний за здоровье бывают курильщиками; экологи иногда мусорят; пацифисты порой шлепают детей. Сосуществование двух точек зрения или разных образов действий в одной личности не делает их логически, этически или политически совместимыми.

Споры о моральной и политической сочетаемости разных идей и поведения в людях — важная часть феминистских политических дискуссий. Я утверждаю, что феминизм и психология политически и морально несовместимы. Необязательно женщина, увлеченная психологией, является противницей политического активизма или антифеминисткой. Многие из них серьезно относятся к женскому движению и полностью отдаются политической деятельности. Но если их жизнь организована вокруг психологических идей, если они ограничивают свои мысли и действия тем, что они почерпнули из психологии — они отрицают собственно фундаментальный феминистский принцип «Личное — это политическое».

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

один × пять =