28.11.2014

Обмен женщинами: заметки о «политической экономии» пола (1)

обмен женщинами гейл рубин
  • Перевод: Татьяны Барчуновой и Натальи Яргомской
  • Источник: Хрестоматия феминистских текстов. Переводы. Под ред. Е. Здравомысловой, А. Темкиной. СПб.: Издательство «Дмитрий Буланин», 2000.
В литературе о женщинах — как феминистской, так и антифеминистской — давно обсуждается вопрос о природе и происхождении угнетения, социальной зависимости и подчинения женщин. Это вопрос не простой, так как ответы на него определяют наши представления о будущем и нашу оценку того, насколько реальны наши надежды на создание общества, в котором будет обеспечено равенство полов. И что более важно — анализ причин угнетения женщин является основой для выяснения того, какие изменения необходимы для создания общества, в котором отсутствовала бы гендерная иерархия

Так, если корни угнетения женщин — во врожденных склонностях мужчин к агрессии и господству, тогда феминистская программа будет состоять либо в истреблении пола-агрессора (offending sex), либо в евгеническом проекте по изменению его свойств.

Если же сексизм является побочным продуктом неуемной капиталистической жажды прибыли, тогда его можно уничтожить путем свершения социалистической революции.

Если же женщины потерпели повсеместное историческое поражение в результате вооруженного восстания, направленного на установление патриархата, то самое время партизанкам-амазонкам начинать тренироваться в Адирондаке.

В данной статье я не ставлю задачи дать подробный критический анализ некоторых популярных в настоящее время объяснений причин неравенства полов — таких, например, как теория популяционной эволюции, представленная в «The Imperial Animal» (Автор имеет в виду книгу Р.Фокса и Л. Тайгера: Fox R. & Tiger L. The Imperial Animal (1971) — бестселлер антропологической литературы, в котором используется неодарвинистский подход к анализу социальных отношений. — Прим. ред), пресловутая теория свержения доисторического матриархата или концепция, пытающаяся объяснить все способы угнетения и подчинения в обществе на основании первого тома «Капитала». Вместо этого я хочу предложить читателю набросок альтернативного объяснения проблемы.

Вспомним одно из известных рассуждений Маркса:

«Что такое негр-раб? Человек черной расы. Одно объяснение стоит другого. Негр есть негр. Только при определенных отношениях он становится рабом.

Хлопкопрядильная машина есть машина для прядения хлопка. Только при определенных отношениях она становится капиталом. Выхваченная из этих отношений, она так же не является капиталом, как золото само по себе не является деньгами или сахар — ценой сахара» (Маркс 1985: 163).

Мы можем спросить по аналогии: что такое женщина, привязанная к дому (domesticated woman)? Самка определенного биологического вида. Одно объяснение стоит другого. Женщина есть женщина. Она становится прислугой, женой, движимым имуществом, девочкой с обложки «Плейбоя», проституткой или живым диктофоном лишь в системе определенных отношений. Вне этих отношений она является прислужницей мужчины не в большей степени, чем золото само по себе является деньгами и т.д.

Что же тогда представляют собой отношения, в силу которых существо женского пола становится угнетенной женщиной? Попробуем раскрыть систему отношений, которые превращают женщин в жертв мужчин.

Начнем с одного момента, который является общим для трудов Клода Леви-Стросса и Зигмунда Фрейда. В сочинениях этих авторов одомашнивание женщин (domestication) рассматривается весьма подробно, хотя и в разных терминах. Читая их труды, начинаешь понимать значение системного социального аппарата, который превращает такой сырой материал как «существо женского пола» в продукт — «женщина, привязанная к дому».

Ни Фрейд, ни Леви-Стросс не рассматривают свои труды в свете анализа положения женщин, и конечно,и тот, и другой без всякой критики описывают эти процессы. Поэтому их исследования и описания нужно читать в каком-то смысле так же, как Маркс читал сочинения предшествовавших ему классиков политэкономии (об этом см. Althusser & Balibar 1970: 11-69).

Фрейд и Леви-Стросс до некоторой степени подобны Рикардо и Смиту: они не видят ни следствий того, о чем говорят, ни возможности радикальной критики, которую могут породить их труды, если кто-то посмотрит на них через призму феминизма. Тем не менее, они создают понятийный аппарат для описания того аспекта социальной жизни, который является локусом угнетения женщин, половых меньшинств и некоторых сторон человеческой личности. Я называю этот аспект социальной жизни системой «пол/гендер» из-за отсутствия лучшего термина.

Предварительно систему «пол/гендер» можно определить как набор механизмов, с помощью которых общество преобразует биологическую сексуальность в продукты человеческой деятельности и в рамках которых эти преобразованные сексуальные потребности удовлетворяются.

Цель данного эссе заключается в том, чтобы построить более развернутое определение системы «пол/гендер» на основе собственного экзегетического прочтения Леви-Стросса и Фрейда. Я использую слово «экзегетический» сознательно. В словаре «экзегеза» определяется как «критическое объяснение или анализ; интерпретация, главным образом, Библии». Иногда мое прочтение Леви-Стросса и Фрейда является свободной интерпретацией, движением от эксплицитного содержания текста к его предпосылкам и следствиям.

Мое прочтение некоторых психоаналитических текстов пропущено через «фильтр» работ Жака Лакана, чья собственная интерпретация фрейдистской библии была создана под глубоким влиянием Леви-Стросса. [1]

Ниже я еще вернусь к уточнению определения системы «пол/гендер ». Однако сначала я попробую доказать необходимость введения данного понятия.

Для этого я проведу анализ причин неудачи, которую потерпел классический марксизм, попытавшись дать исчерпывающее представление об угнетении по признаку пола или теоретически осмыслить это угнетение. Эта неудача проистекает из того, что марксизм как теория общественной жизни практически не учитывает тех ее аспектов, которые связаны с полом. На марксовой карте социального мира человеческие существа суть рабочие, крестьяне или капиталисты; то, что они кроме этого, являются еще мужчинами или женщинами, не представляется Марксу особо значимым. Напротив, на карте социальной реальности, нарисованной Фрейдом и Леви-Строссом, весьма заметна роль сексуальности в обществе и роль глубоких различий между социальным опытом мужчины и женщины.

МАРКС

Нет ни одной теории угнетения женщин — при всем разнообразии форм этого угнетения и однообразии самого факта угнетения, повторяемого в разных культурах и исторических эпохах, — которая обладала бы такой же объяснительной силой, как марксистская теория угнетения классов. Неудивительно поэтому, что было предпринято множество попыток применить марксистский анализ к исследованию женского вопроса. В рамках этого подхода высказывались следующие мысли: женщины при капитализме являются резервной рабочей силой; заработная плата женщин, которая, как правило, является низкой, обеспечивает прибавочный продукт работодателю-капиталисту; женщины, управляя потреблением в семье, тем самым служат целям капиталистического потребления и т.д.

В некоторых работах была поставлена и более смелая задача: связать угнетение женщин с принципом динамики капитализма, указав на связь между домашней работой и воспроизводством труда (см.: Benston 1969; Dalla Costa 1972; Larguia and Dumoulin 1972; Gerstein 1973; Vogel 1973; Secombe 1974; Gardine,1974; Rowntree, M.& J. 1970). Выполнить эту задачу — значит учесть женщин в самом определении капитализма, то есть в процессе, при котором капитал производится путем присвоения прибавочной стоимости, производимой в процессе труда.

В кратком изложении концепция Маркса выглядит следующим образом.

Капитализм отличается от всех других способов производства своей особой целью: созданием и экспансией капитала. Если цели других способов производства можно усмотреть в создании вещей для удовлетворения потребностей человека, или в производстве прибавочного продукта для правящей знати, или в производстве во имя богов и их умилостивления во время жертвоприношения, то суть капитализма в том, что он производит капитал. Капитализм является системой социальных отношений — форм собственности и т.д., — при которых производство принимает форму превращения денег, вещей и людей в капитал. А капитал — это определенное количество товаров или денег, которое, будучи обмененным на труд, воспроизводится и увеличивается путем извлечения неоплачиваемого труда, или прибавочной стоимости, из труда ради самого капитала.

«Результатом капиталистического процесса производства является не просто продукт (потребительная стоимость) и не товар, то есть потребительная стоимость, которая имеет меновую стоимость. Его результат, его продукт — это создание прибавочной стоимости для капитала, а потому — в действительном превращении денег или товара в капитал»… (Маркс 1962: 408).

Обмен между капиталом и трудом, который производит прибавочную стоимость и, следовательно, капитал, является в высшей степени своеобразным. Рабочий получает заработную плату, а капиталист — предметы, которые рабочий (или рабочая) изготавливает за время своей работы. Если общая стоимость вещей, которые сделал рабочий, превышает стоимость его заработной платы, то цель капитализма достигнута.

Капиталист возвращает себе стоимость заработной платы плюс прибыль — прибавочную стоимость. Это может происходить вследствие того, что заработная плата определяется не стоимостью того, что рабочий производит, а стоимостью того, что необходимо для его существования, того, что необходимо для воспроизводства его самого изо дня в день, для воспроизводства всей рабочей силы из поколения в поколение.

Таким образом, прибавочная стоимость есть разница между тем, что рабочий класс производит в целом, и той частью этого целого, которая расходуется на воспроизводство рабочего класса.

«Капитал, отчужденный в обмен на рабочую силу, превращается в жизненные средства, потребление которых служит для производства мускулов, нервов, костей, мозга рабочих, уже имеющихся налицо, и для производства новых рабочих… Индивидуальное потребление рабочего, независимо от того, совершается ли оно внутри или вне процесса труда, составляет момент в производстве и воспроизводстве капитала, подобно тому, как таким же моментом является чистка машин…» (Маркс 1983: 585).

«Раз существование индивидуума дано, производство рабочей силы состоит в воспроизводстве самого индивидуума, в поддержании его жизни. Для поддержания своей жизни живой индивидуум нуждается в известной сумме жизненных средств… Но рабочая сила осуществляется лишь путем внешнего ее проявления, она осуществляется только в труде. В процессе ее осуществления, в труде, затрачивается определенное количество человеческих мускулов, нервов, мозга и т.д., которое должно быть снова возмещено» (там же:181).

Разница между воспроизводством рабочей силы и производимым ею продуктом зависит, таким образом, от определения того, что необходимо для воспроизводства этой рабочей силы. В работах Маркса наблюдается тенденция определять эту величину исходя из количества товаров — еды, одежды, жилища, топлива, — которые необходимы для поддержания здоровья, жизни и сил рабочего. Но эти товары должны быть потреблены для того, чтобы стать средством существования, а они не сразу готовы к потреблению, когда их приобретают на заработную плату. До того как они будут использованы людьми, к ним должен быть приложен дополнительный труд. Пищевые продукты нужно готовить, одежду чистить, постель стелить, дрова рубить и т.д.

Таким образом, работа по дому является ключевым моментом в процессе воспроизводства рабочей силы, которая является источником прибавочной стоимости. Поскольку именно женщины обычно выполняют работу по дому, было замечено, что как раз через воспроизводство рабочей силы женщины становятся одним из звеньев в цепи производства прибавочной стоимости, которая является sine qua non капитализма.[2]

Далее. Поскольку за работу по дому не выплачивается никакой заработной платы, труд женщин по дому является вкладом в конечную величину прибавочной стоимости, которую капиталист обращает в деньги. Но объяснить полезность женщины для капитализма — это одно, а доказать, что эта полезность является причиной угнетения женщин — совсем другое.

Именно на данном этапе рассуждения анализ капитализма перестает служить объяснением каких-либо вопросов, относящихся к положению женщин, и вопроса об угнетении женщин, в частности. Женщин угнетают в обществах, которые нельзя описать как капиталистические, как бы мы ни напрягали свое воображение. В долине Амазонки и в горах Новой Гвинеи женщин часто ставят на место, применяя групповое изнасилование, когда обычные механизмы запугивания не действуют. «Мы усмиряем наших женщин бананом», — сказал мужчина из племени мундуруки (Murphy 1959: 195). Этнографические материалы изобилуют описанием практик, смысл которых состоит в том, чтобы держать женщину в узде: мужские культы, тайная инициация, тайная мужская наука и т. д. Докапиталистическая, феодальная Европа тоже едва ли представляла собой общество, в котором отсутствовал сексизм. Капитализм перенял и облек в новую форму представления о мужском и женском, которые существовали за много столетий до его становления. Никакой анализ воспроизводства рабочей силы при капитализме не может объяснить бинтование ног, пояс невинности или какое-нибудь сходное византийское приспособление, а также ритуальные оскорбления, не говоря уже о банальных бытовых оскорблениях, которым подвергались женщины в разных странах и в разные времена. Анализ воспроизводства рабочей силы даже не объясняет, почему именно женщины, а не мужчины выполняют домашнюю работу.

В связи с этим интересно вернуться к рассуждению Маркса о воспроизводстве труда. То, что необходимо для воспроизводства рабочего, отчасти определяется биологическими потребностями человеческого организма, отчасти — физическими условиями места, где он живет, и, наконец, — культурной традицией. Маркс заметил, что пиво необходимо для воспроизводства английского рабочего класса, а вино — французского.

» …Размер так называемых необходимых потребностей, равно как и способы их удовлетворения, сами представляют собой продукт истории и зависят в большей мере от культурного уровня страны, между прочим в значительной степени от того, при каких условиях, а, следовательно, с какими привычками и жизненными притязаниями сформировался класс свободных рабочих. Итак, в противоположность другим товарам, определение стоимости рабочей силы включает в себя исторический и моральный элемент…» (Маркс 1983: 182).

Именно этот «исторический и моральный элемент» определяет то, что «жена» является для рабочего одним из предметов первой необходимости, что обычно женщины, а не мужчины выполняют работу по дому и что капитализм — наследник длительной традиции, согласно которой женщины не обладают правом наследования, не руководят людьми и не говорят с Богом. Именно с этим «историческим и моральным элементом» к капитализму перешло культурное наследство в виде форм мужественности и женственности. Именно этот «исторический и моральный элемент» служит категориальной рамкой для всего, что связано с полом, сексуальностью и угнетением по признаку пола. А краткость замечания Маркса заставляет лишь еще раз задуматься об обширности той области социальной жизни, на которую но указывает, но которую оставляет не исследованным. Только подвергая анализу этот «исторический и моральный элемент», можно обрисовать структуру угнетения по признаку пола.

ЭНГЕЛЬС

В «Происхождении семьи, частной собственности и государства» Энгельс рассматривает угнетение по признаку пола как наследство, которое досталось капитализму от предшествующих социальных форм. Более того, Энгельс встраивает пол и сексуальность в свою теорию общества.

«Происхождение» — это книга, которая может разочаровать читателя. Подобно другим написанным в XIX в. сочинениям по истории брака и семьи, она привлекает читателя, знакомого с более современными данными антропологии, своей «старинностью». Тем не менее сделанные в ней находки не должны пройти незамеченными. Мысль о том, что «отношения между полами» можно и нужно отличать от «отношений производства», — весьма важное открытие Энгельса:

«Согласно материалистическому пониманию, определяющим моментом в истории является, в конечном итоге, производство и воспроизводство непосредственной жизни. Но само оно, опять-таки, бывает двоякого рода. С одной стороны, производство жизненных средств: производство питания, одежды, окипища и необходимых для этого орудий; с другой — производство самого человека, продолжение рода. Общественные порядки, при которых живут люди определенной исторической эпохи и определенной страны, обуславливаются обоими видами производства: ступенью развития, с одной стороны — труда, с другой — семьи» (Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения. Т.З. С. 212).

Этот фрагмент содержит важное утверждение: чтобы одеть, прокормить и обогреть себя, группа людей должна не только преобразовывать мир природы. Систему, в рамках которой элементы природы трансформируются в предметы потребления человека, обычно называют экономикой. Но потребности, которые удовлетворяются посредством экономической деятельности, даже в наиболее полном смысле, придаваемом этому понятию Марксом, не исчерпывают всех основных человеческих потребностей. Группа людей должна также из поколения в поколение воспроизводить сама себя. Сексуальные потребности и потребности продолжения рода должны быть удовлетворены в той же мере, в какой удовлетворяются потребности в еде.

Одно из наиболее очевидных заключений, которое можно сделать из данных антропологии, состоит в том, что способ удовлетворения этих потребностей едва ли когда-либо был более «естественным», чем способ удовлетворения потребностей в пище.

Голод есть голод, но то, что считается пищей, определяется культурой и производится культурно определяемыми способами. Каждое общество следует определенной форме организации экономической деятельности.

Секс есть секс, но то, что считается сексом, также культурно детерминировано. В каждом общество существует также система «пол/ гендер» (sex/gender system) —определенная организация, посредством которой биологический «сырой материал» половой жизни и воспроизводства человека в результате социального воздействия приобретает определенные конвенциональные формы независимо от того, насколько странными и причудливыми эти формы могут быть.[3]

Сфера человеческой жизни, включающая пол, гендер и продолжение рода, подвергалась неумолимому воздействию социальной деятельности на протяжении тысячелетий. Пол (sex), включающий, как мы знаем, гендерную идентичность, сексуальное желание и фантазию, а также представления о детстве, является сам по себе социальным продуктом. Нам необходимо понять отношения в сфере производства этого продукта и на какое-то время оставить в стороне вопрос о пище, одежде, автомобилях и транзисторных приемниках. В большинстве работ, написанных в марксистской традиции, и даже у Энгельса, понятие «второй стороны материальной жизни» оказалось или на втором плане или включенным в обычные представления о «материальной жизни». Рассуждение Энгельса так никогда и не было уточнено и разработано как следует. Но он все-таки указал на существование и важность той области социальной жизни, которую я называю системой «пол/гендер».

Для названия системы «пол/гендер» предлагались и другие термины.

Наиболее распространенными альтернативами является «способ воспроизводства» и «патриархат». Хотя обсуждение терминов может показаться бессмысленным занятием, следует отметить, что оба этих термина иногда приводят к путанице. Все три термина были предложены для того, чтобы ввести различие между «экономическими» системами и системами отношений, связанных с полом (sexual systems), и чтобы показать, что последние обладают определенной автономией и не всегда могут быть объяснены в терминах экономических факторов. Термин «способ воспроизводства», например, был предложен в противовес более знакомому «способу производства». Такая терминология связывает «экономику» с производством, а систему отношений полов — с «воспроизводством». Однако она обедняет содержание обеих систем, так как в той и другой протекают процессы «производства» и «воспроизводства». Каждый способ производства включает воспроизводство — инструментов, труда и социальных отношений. Мы не можем отнести все многообразие аспектов социального воспроизводства к системе отношений, связанных с полом. Замена механизмов, например, является одним из примеров воспроизводства в экономике. С другой стороны, мы не можем ограничить систему отношений полов «воспроизводством» в социальном или биологическом смысле этого термина. Система «пол/гендер» — это не просто момент воспроизводства «способа производства». Примером производства в рамках системы отношений полов является, скажем, формирование гендерной идентичности. Система «пол/гендер» шире, чем «отношения, связанные с продолжением рода», то есть с воспроизводством в биологическом смысле.

Термин «патриархат» был введен, чтобы отличать силы, поддерживающие сексизм, от других социальных сил, таких как капитализм. Но использование этого термина затемняет другие различия. Его применение аналогично применению термина «капитализм» для указания на все способы производства, тогда как полезность термина «капитализм» состоит именно в том, чтобы проводить различие между разными системами, которые организовывают общества и обеспечивают их существование. Любое общество имеет некую систему «политической экономии». Подобная система может быть эгалитарной или социалистической. Она может быть стратифицирована по классовому принципу, тогда угнетенный класс состоит из слуг, крепостных или рабов. И только в том случае, когда угнетенный класс состоит из наемных работников, корректно будет называть систему «капиталистической». Объяснительная сила этого термина основана на предположении, что действительно, существуют альтернативы капиталистической системе.

Аналогичным образом любое общество располагает определенной системой, связанной с полом, гендером и детьми. Подобная система может быть эгалитарной в отношении полов — по крайней мере, в теории, — или же «гендерно стратифицированной», что, по-видимому, имеет место в большинстве, если не во всех известных случаях. Но даже перед лицом печальной истории человечества важно различать присущую человеку способность и необходимость создавать мир отношений между полами, с одной стороны, и реально существующие репрессивные способы организации этих миров, с другой. Термин «патриархат» включает оба эти значения, тогда как система «пол/ гендер» — это нейтральный термин, который обозначает данную область и указывает, что угнетение не является неизбежным, а представляет собой продукт специфических социальных отношений, которые ее организуют.

Наконец, существуют гендерно стратифицированные системы, описание которых как патриархатных не является адекватным. Во многих обществах Новой Гвинеи, таких как энганцы, маринги, бена-бена, хули, мелпа, кума, гауку-гама, форе, маринд-аним adnauseum (см. Berndt 1962; Langness 1967; Rappaport 1975; Read 1952; Meggitt 1970; Glasse 1971; Strathern 1972; Reay 1959; Van Baal 1966 Lindenbaum 1973) женщины подвергаются жестокому угнетению. Но власть мужчин в этих сообществах основывается не на их ролях отцов и патриархов, а на коллективной маскулинности зрелых мужчин, воплощенной в тайных культах, мужских домах, войнах, ритуальных знаниях, различных обрядах инициации и социальных сетях отношений обмена (exchange networks).

Патриархат представляет собой специфическую форму мужского господства, поэтому данный термин следует применять только по отношению к ветхозаветным овцеводам-кочевникам (откуда и происходит данный термин), либо по отношению к подобным им сообществам. Авраам был патриархом — старцем, чья абсолютная власть над женами, детьми, стадами и подчиненными ему людьми являлась одним из аспектов института отцовства, характерного для данной социальной группы (В современной радфем-теории термин патриархат не принято ограничивать «специфической формой мужского господства с безграничной властью отца», патриархат — это система угнетения женщин мужчинами на базе междуклассовой и внутригендерной солидарности мужчин (фратрия).  — Прим. Womenation).

Какой бы термин мы ни употребляли, важно разрабатывать понятия, которые адекватно описывали бы социальную организацию отношений между полами и воспроизводство конвенций, связанных с полом и гендером. Нам нужно продолжить мысль Энгельса, от разработки которой он отказался, когда он отнес подчинение женщин к сфере способа производства. [4] Чтобы сделать это, мы можем следовать скорее методу Энгельса, а не опираться на результаты его рассуждений.

Энгельс подошел к анализу «второй стороны материальной жизни» через исследование систем родства (kinship systems). Системы родства являются достаточно сложными системами, выполняющими множество функций Они состоят из конкретных форм социально организованной сексуальности и воспроизводят их.

Системы родства — это наблюдаемые и эмпирические формы, которые принимает система «пол/гендер».

РОДСТВО (О роли, которую играет сексуальность в переходе от обезьяны к «мужчине»)

Для антрополога система родства — это не список биологических родственников. Это система категорий и статусов, которые часто противоречат действительным генетическим связям. Существует множество примеров, когда социально установленный статус Родства оказывается важнее, чем биологический. Таким примером является, скажем, обычай «женской свадьбы» у нуэров. Нуэры приписывают статус отцовства человеку, от имени которого матери передается рогатый скот как часть брачного выкупа (bridewealth). Таким образом, женщина может сочетаться браком с другой женщиной и быть мужем жены и отцом своих детей, несмотря на то, что фактически она не может быть биологическим отцом (Evans-Pritchard 1951: 107-109).

В догосударственных обществах родство выступает в качестве привычного способа выражения социального взаимодействия, организующего экономическую, политическую, обрядовую, а также сексуальную деятельность.

Обязанности и привилегии человека по отношению к другим определяются в терминах взаимного родства или отсутствия такового. Обмен товарами и услугами, производство и распределение, враждебность и солидарность, ритуал и обряд, — все это имеет место в рамках организационной структуры родства. Вездесущность и адаптационная эффективность родства заставили многих антропологов считать его, наряду с формированием языка, фактором, который решительно обозначил разрыв между гоминидами и человеческими существами (Sahlins 1960; Livingstone 1969; Levi-Strauss 1969).

Хотя утверждение о значимости родства составляет один из основных принципов антропологии, внутренние механизмы систем родства долго являлись предметом интенсивной полемики. Системы родства широко варьируют от одной культуры к другой. В них содержатся всевозможные, иногда невообразимые для нас правила, которые предписывают человеку, с кем можно вступать в брак, а с кем нельзя. Внутренняя сложность этих правил озадачивает. Системы родства десятилетиями занимали воображение антропологов, которые пытались объяснять запрет инцеста, браки двоюродных братьев и сестер, условия наследования, отношения уклонения от близости или, наоборот, насильственной близости, кланы и подгруппы, табу на имена, — т.е. разнообразные элементы, которые можно найти в описаниях реальных систем родства. В XIX в. некоторые мыслители попытались создать исчерпывающие описания природы и истории систем половых отношений в человеческом обществе (см. Fee 1973). Одной из таких попыток является работа Льюиса Генри Моргана «Древнее общество». Именно эта книга побудила Энгельса написать «Происхождение семьи, частной собственности и государства» — теория Энгельса основывается на описании родства и брака у Моргана.

Попытка Энгельса вывести теорию угнетения по половому признаку из изучения систем родства, начиная с XIX в., получила развитие в рамках этнологии.

Исключительное значение в данном контексте имеет работа К. Леви-Стросса «Элементарные структуры родства», представляющая собой самую смелую современную версию осмысления человеческого брака, начавшегося еще в предыдущем столетии. Это — книга, в которой родство эксплицитно рассматривается как воздействие культурной организации на факты биологического продолжения рода. В ней присутствует осознание значимости сексуальности в человеческом обществе.

Она представляет собой описание общества, которое не допускает существования абстрактного бесполого человеческого субъекта (или развенчивает «Великое Вранье о Трансцендентности» — Acción Positiva).

Напротив, человеческий субъект у Леви-Стросса всегда либо мужчина, либо женщина, и эта установка позволяет проследить расхождение социальных судеб разных полов.

Поскольку Леви-Стросс считает, что сущность систем родства заключается в том, что мужчины обмениваются женщинами, он имплицитно конструирует теорию угнетения по признаку пола. Симптоматично, что книга посвящена памяти Льюиса Генри Моргана.

«Отвратительный и драгоценный товар» — Моник Виттиг

«Элементарные структуры родства» — это грандиозное сочинение о происхождении и природе человеческого общества. Оно представляет собой трактат о системах родства, распространенных примерно на одной трети этнографического земного шара. Самый фундаментальный его аспект — это попытка выделить структурные принципы родства.

Леви-Стросс утверждает, что применение этих принципов (суммированных в последней главе «Элементарных структур») в анализе эмпирических данных о родстве делает ясной логику брачных запретов и правил, сбивавших с толку и озадачивавших западных антропологов. Он создает шахматную игру исключительной сложности, которая не может быть воспроизведена в рамках данной статьи. Но два фрагмента этой игры имеют прямое отношение к женщинам — это «дар» и запрет инцеста, двойственное выражение которых дополняет его понятие обмена женщинами.

«Элементарные структуры» отчасти являются радикальным истолкованием другой знаменитой теории социальной организации примитивных обществ — «Опыта о даре» Мосса (см. также Sahlins 1972: Chap. 4). Именно Мосс предпринял первую попытку теоретической реконструкции значения одной из наиболее поразительных черт примитивных обществ: господствующей роли, которую играет в социальном взаимодействии дарение — преподнесение подарков, их получение и обмен ими. В подобных обществах обмену подлежат самые разнообразные вещи — пища, заклинания, ритуалы, слова, имена, украшения, орудия и полномочия. Представитель арапешей говорит: «Свою собственную мать, свою собственную сестру, своих собственных свиней, свой собственный батат, который ты собрал, ты есть не можешь. Матерей других людей, сестер других людей, свиней других людей, батат, который они собрали, ты есть можешь» (цит. по: Levi-Strauss 1969: 27). В типичном акте обмена дарами ни одна из сторон ничего не приобретает. На Тробриандских островах каждое хозяйство имеет посадки батата и каждое хозяйство питается бататом. Но батат, который выращивается, и батат, который поедается, — не один и тот же. Во время сбора урожая мужчина отсылает выращенный в своем хозяйстве батат в дом своей сестры, а его дом снабжает бататом брат его жены (Malinowski 1929). Поскольку подобная процедура кажется бессмысленной с точки зрения накопления или торговли, ее логику ищут в другом. Мосс предполагает, что смысл дарения заключается в том, чтобы выражать, утверждать или создавать социальную связь между участниками обмена. Дарение подтверждает особые отношения доверия, солидарности и взаимопомощи, существующие между участниками этого акта. Предлагая нечто в дар, можно проявить дружеские отношения; принятие подарка выражает готовность преподнести ответный дар и подтверждение отношений. Обмен подарками может быть также выражением соревнования и соперничества. Существует множество примеров, когда один человек унижает другого, давая больше, чем адресат способен дать взамен. Ряд политических систем, таких как системы Большого Человека (Big Man) в горах Новой Гвинеи, основан на обмене, который построен не на материальном эквиваленте. Честолюбивый Большой Человек стремится отдать больше, чем может получить взамен. В обмен на дарение он получает политический престиж.

Несмотря на то, что и Мосс, и Леви-Стросс подчеркивают аспекты солидарности в обмене подарками, другие цели дарения только усиливают его функцию универсального средства социального обмена (commerce). Мосс предположил, что подарки являются связующими нитями социального дискурса, которые осуществляют консолидацию примитивных обществ в отсутствие специализированных институтов управления.

«Дар — это примитивный способ достижения мира, который в гражданском обществе обеспечивается государством… Улаживая общественные разногласия, дар служил либерализации культуры» (Sahlins 1972: 169,175).

Леви-Стросс добавляет к теории взаимного воздаяния (reciprocity) в примитивных обществах мысль о том, что браки являются самой фундаментальной формой обмена дарами, где именно женщины представляют собой наиболее ценные дары. Он утверждает, что запрет инцеста лучше всего интерпретировать как механизм, обеспечивающий подобный обмен между семьями и группами. Поскольку запрет инцеста универсален, но содержание запрета варьируется, он не может быть объяснен как способ предотвращения заключения браков между генетически близкими индивидами. Скорее, запрет инцеста использует биологические явления половой жизни и продолжение рода для достижения социальных целей экзогамии и родства. Запрет инцеста разделяет универсум сексуального выбора на категории дозволенных и запрещенных сексуальных партнеров. Характерно, что при запрещении брачных союзов внутри группы предполагается обмен супругами из разных групп.

«Запрет на использование дочери или сестры в сексуальных целях вынуждает отдавать их в жены другому мужчине, но в то же время устанавливает право на дочь или сестру этого мужчины. Именно по этой причине женщина, которую не берут замуж, приносится в жертву» (Леви-Стросс 1969: 51).

«Запрет инцеста в меньшей степени является правилом, запрещающим брак с матерью, сестрой и дочерью, чем правилом, обязывающим отдавать мать, сестру или дочь другим мужчинам. Это главное правило дарения» (Там же: 481).

Результат дарения женщин является более глубоким, чем результат обмена другими подарками, потому что отношения, установленные таким образом, это не просто отношения взаимного обмена, а отношения родства.

Партнеры по обмену становятся родственниками, а их потомки будут родственниками по крови: «Два человека могут встречаться как друзья и обмениваться подарками и даже впоследствии ссориться и воевать, но основой постоянной связи между ними является брак» (Best, цит. по: Levi-Strauss 1969: 481). Как и в случае с другими вариантами дарения, браки не всегда являются просто действиями, направленными на достижение мира. Браки могут носить характер серьезного соревнования, в котором участвует множество соперничающих друг с другом родственников. Тем не менее общий смысл рассуждений относительно запрета инцеста заключается в том, что его результатом является широкая сеть отношений множества людей, чьи связи друг с другом составляют структуру родства. Все другие уровни обмена, его объем и направление, включая враждебные действия, упорядочены в соответствии с этой структурой. Свадебные обряды, описанные в этнографической литературе, являются моментами непрерывного упорядоченного процесса, в котором женщины, дети, ракушки, слова, клички рогатого скота, рыба, предки, китовые зубы, свиньи, батат, заклинания, танцы, коврики и проч. переходят из рук в руки, закрепляя социальные связи.

Родство — это организация, а организация дает власть. Но кого организовывают?

Если именно женщины являются предметом сделок, тогда именно мужчины являются теми, кто их отдает и получает, и таким образом вступает в социальные связи. Женщина становится скорее каналом отношений, чем партнером обмена.[5] Из обмена женщинами не обязательно следует, что женщины овеществляются в современном смысле этого слова, так как предметы в первобытном мире в высшей степени персонифицированы. Но из обмена обязательно следует различие между даром и тем, кто его дарит. Если женщины — дары, то мужчины — партнеры по обмену. И именно партнерам по обмену, а не дарам посредством взаимного обмена приписывается квази-мистическая сила социальной связи. Отношения в системе подобного рода таковы, что женщины не имеют возможности использовать выгоды от своего участия в циркуляции даров. До той поры, пока отношения предполагают, что мужчины обмениваются женщинами, именно мужчины будут извлекать пользу из продукта подобного обмена — из социальной организации.

«Совокупность отношений обмена, которые конституируют брак, устанавливается не между мужчиной и женщиной, а между двумя группами мужчин, тогда как женщина фигурирует лишь как один из объектов обмена, а не как один из его партнеров. Это остается в силе, даже если принимаются во внимание чувства девушки, при том что последнее почти всегда имеет место. Соглашаясь на предлагаемый союз, она способствует обмену или разрешает, чтобы он состоялся, но она не может изменить его природу» (Леви-Стросс 1969:115).[6]

Чтобы вступить в отношения обмена дарами в качестве партнера, нужно иметь что-то, что можно было бы отдать. Если женщины для мужчин являются тем, с чем можно расстаться, сами женщины не обладают правом отдавать себя. «Какая женщина, — размышляет молодой мужчина из племени северных мелпанцев (Northern Melpa), — настолько сильна, чтобы встать и сказать: „Давайте делать мока, давайте найдем жен и свиней, давайте отдадим наших дочерей мужчинам, давайте вести войну, давайте убьем наших врагов!“? Да никакая… Все они — такие маленькие вещицы, которые просто торчат дома. Неужели вы не понимаете?» (Strathern 1972:161)

Действительно, какая женщина способна на это?! Женщины из племени мелпанцев, о которых говорил этот мужчина, не могут получить себе кого-то в жены, а мужья, которых они получают, — это нечто совершенно иное.

Женщины этого племени не могут отдавать своих дочерей мужчинам, потому что у них нет такого права на своих дочерей, которым обладают их родственники- мужчины, права дарить (которое все же отличается от права собственности).

В понятии «обмен женщинами» заключены и сила, и соблазн. Его привлекательность состоит в том, что оно относит угнетение женщин скорее к социальной области, нежели к биологии. Кроме того, это понятие предполагает, что мы ищем конечные основания угнетения женщин скорее в торговле женщинами, чем в торговле товарами. Конечно, нетрудно найти этнографические и исторические примеры торговли (traficking in) женщинами. Женщин отдавали замуж, завоевывали в битвах, отдавали в обмен на благосклонность, посылали в качестве дани, продавали и покупали. Эти практики далеко не ограничивались примитивными обществами. В более «цивилизованных» обществах они стали лишь более ярко выраженными и коммерциализованными. Мужчины, конечно, тоже служили предметом торговли, но скорее в качестве рабов, грубой рабочей силы, спортивных звезд, слуг или людей сходного по катастрофизму статуса, чем в качестве мужчин. Женщины служили предметом сделок как рабыни, служанки, проститутки, но также и просто как женщины. И если учесть, что на протяжении человеческой истории мужчины становились, главным образом, сексуальными субъектами — теми, кто осуществлял обмен, а женщины — сексуальными объектами, дарами, то многие обычаи, стереотипы, особенности личности становятся более понятными (в том числе любопытный обычай, согласно которому отец дарит невесту).

«Обмен женщинами» также является проблематичным понятием. Поскольку Леви-Стросс доказывает, что запрет инцеста и результаты его применения являются источником развития культуры, отсюда можно сделать вывод, что всемирное поражение женщин, имевшее Место в истории, совпало с возникновением культуры и является ее предпосылкой. Если результаты его анализа принимать в чистом виде, то феминистская программа должна включать задачу куда более сложную, чем уничтожение мужчин, а именно: избавление от культуры и замену ее на некие совершенно новые явления. Тем не менее, было бы в лучшем случае сомнительно утверждать, что если бы не существовало обмена женщинами, то не существовало бы и культуры, хотя бы по той простой причине, что культура изобретательна по определению.

Спорным является даже то, что «обмен женщинами» адекватно описывает все эмпирические данные, касающиеся систем родства. В некоторых культурах, таких как леле (Lele) и кума (Kuma), женщинами обмениваются открыто и публично. В других же культурах об обмене женщинами можно судить по косвенным признакам. В некоторых культурах, в частности, у охотников и собирателей, исключенных из выборки Леви-Стросса, эффективность этого понятия является очень спорной.

Что же мы можем извлечь из понятия, которое кажется таким важным и вместе с тем — таким сложным для применения? — «Обмен женщинами» не является ни дефиницией культуры, ни системой самой в себе и для себя. Это понятие представляет собой точную, но сжатую характеристику некоторых аспектов социальных пологендерных отношений. Система родства — это использование одного из аспектов природного мира в социальных целях. Эта система, таким образом, представляет собой «производство» в наиболее общем смысле этого термина: формирование, трансформацию объектов (в данном случае людей) в соответствии с некоей субъективной целью и во имя субъективной цели (о производстве в данном значении см.: Marx 1971:80-99). Система родства характеризуется собственными отношениями производства, распределения и обмена, которые включают определенные формы «собственности» на людей. Эти формы не являются исключительным выражением права частной собственности, а скорее разного типа правами, которые различные люди имеют на других людей. Брачные сделки (marriage transactions) — дары и предметы, которые фигурируют в свадебных обрядах для того, чтобы маркировать заключение брака, — служат богатым источником данных для точного определения того, кто и на кого имеет права. Анализируя подобные сделки, нетрудно прийти к выводу, что в большинстве случаев права женщин значительно уже, чем права мужчин.

В системах родства не просто происходит обмен женщинами. Обмениваются доступностью половых отношений, генеалогическими статусами, наследованием имен и предков, правами и людьми — мужчинами,
женщинами и детьми — в конкретных системах социальных отношений. Эти отношения всегда предполагают одни права для мужчин, другие — для женщин. «Обмен женщинами» — это компактный способ выражения социальных отношений системы родства, при которой мужчины имеют определенные права на своих родственников-женщин, а женщины не имеют аналогичных прав ни на себя, ни на своих родственников-мужчин. В этом смысле обмен женщинами — это понятие, отражающее глубокое понимание системы, в которой женщины ограничены в праве распоряжаться собой. Понятие обмена женщинами теряет свой смысл, если его рассматривать как культурную необходимость и если его использовать как единственный инструмент анализа конкретной системы родства.

Если Леви-Стросс прав, считая обмен женщинами фундаментальным принципом родственных отношений, то подчинение женщин может быть рассмотрено как продукт отношений, с помощью которых организуются и производятся пол и гендер.

Экономическое угнетение женщин производно и вторично. Существует «экономика» пола и гендера, и нам нужно создать «политическую экономию» систем отношений между полами (sexual systems). Мы должны изучать каждое общество, чтобы определить точные механизмы, с помощью которых производятся и поддерживаются конкретные обычаи, связанные с сексуальностью. «Обмен женщинами» — это исходный шаг к созданию арсенала понятий, с помощью которых могут быть описаны системы отношений между полами.

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

20 − 4 =