26.12.2014

Обмен женщинами: заметки о «политической экономии» пола (2)

комплекс электры
  • Перевод: Татьяны Барчуновой и Натальи Яргомской
  • Источник: Хрестоматия феминистских текстов. Переводы. Под ред. Е. Здравомысловой, А. Темкиной. СПб.: Издательство «Дмитрий Буланин», 2000.
Мы не можем разрушить того, что мы недооцениваем или не понимаем. Угнетение женщин настолько укоренено, что даже внедрение принципа равной оплаты за равный труд и усилия всех женщин-политиков не могут искоренить источники сексизма.

Углубляемся в лабиринт

Другие понятия, относящиеся к интересующей нас теме родства, можно почерпнуть из эссе Леви-Стросса «Семья». В «Элементарных структурах родства» Леви-Стросс описывает правила и системы брачного союза полов. В «Семье» он обращается к вопросу о предпосылках, необходимых для функционирования систем брака. Он хочет выяснить, какого типа «люди» требуются для систем родства, и поэтому предпринимает анализ разделения труда между полами.

Хотя каждое общество располагает определенным типом разделения обязанностей между полами, приписывание любой конкретной обязанности тому или другому полу значительно варьирует. В одних сообществах сельским хозяйством занимаются женщины, в других — мужчины. В одних обществах женщины носят тяжести, в других это делают мужчины. Существуют даже примеры женщин-охотниц и женщин- воинов и мужчин, занимающихся уходом за детьми. Анализируя разделение труда между полами, Леви-Стросс приходит к выводу, что дело не в биологической специализации и что разделение труда подчинено другой цели. Эта цель, доказывает он, состоит в обеспечении союза мужчин и женщин таким образом, что минимальная единица хозяйствования включала бы, по крайней мере, одного мужчину и одну женщину.

«То, что оно [разделение труда между полами] бесконечно разнообразно,… доказывает, что мистической необходимостью является самый факт его существования, тогда как форма, которую он приобретает, совершенно несущественна, по крайней мере, с точки зрения какой-либо природной необходимости…

Разделение труда между полами есть не что иное, как инструмент институциализации взаимного состояния зависимости между полами» (Levi-Strauss 1971: 347-348).

Разделение труда между полами можно, таким образом, рассматривать как «запрет»: табу на одинаковость мужчин и женщин, которое разделяет мужчин и женщин на две взаимоисключающие категории, табу, которое усиливает биологические различия между полами и потому создает гендер. Такое разделение труда можно рассматривать также как запрет на организацию отношений полов, которая не предполагает, по меньшей мере, одного мужчину и одну женщину, то есть гетеросексуальный брак.

Аргументы, приведенные Леви-Строссом в его работе «Семья», доказывают, что ни один аспект сексуальности человека не может считаться «естественным» (Херц аналогичным образом доказывает необходимость культурного объяснения осуждения леворукости — Hertz 1960). Все формы проявления пола и гендера рассматриваются, скорее, как результаты воздействия императивов социальных систем. С этой точки зрения даже «Элементарные структуры родства» можно рассматривать как труд, в котором допускаются определенные [внесоциальные] предпосылки. Если рассуждать сугубо логически, то правила, запрещающее одни браки и предписывающее другие, предполагают наличие правила, согласно которому брак приносит удовольствие. А брак предполагает, что существуют индивиды, склонные к браку.

Интересно было бы провести подобного рода дедукцию еще дальше, чем ее провел Леви- Стросс, и эксплицировать логическую структуру, которая лежит в основании всего его анализа родства.

На наиболее общем уровне социальная организация пола покоится на гендере, обязательной гетеросексуальности и ограничении женской сексуальности.

Гендер является социально навязанным разделением полов. Это продукт социальных отношений сексуальности. Системы родства опираются на брак. Таким образом, они трансформируют биологических особей мужского и женского пола в категории «мужчин» и «женщин», каждая из которых представляет собой неполноту, половину, которая может обрести целостность при соединении ее с другой половиной. Мужчины и женщины, конечно, отличаются друг от друга. Но не настолько, насколько отличаются день и ночь, небо и земля, инь и янь, жизнь и смерть. В действительности, в системе природы мужчины и женщины ближе друг к другу, чем, скажем, разные горы, кенгуру или кокосовые пальмы. Мысль о том, что мужчины и женщины отличаются друго от друга в большей степени, чем каждый из полов отличается от каких-то других феноменов, связана не с природно- биологическими параметрами человека. Более того, хотя мы и можем говорить о том, что некоторые признаки особей мужского и особей женского пола различны, диапазон вариативности этих признаков свидетельствует о значительном их совпадении. Например, всегда будут женщины, которые выше некоторых мужчин, при том, что в среднем мужчины выше женщин. Но мысль о том, что мужчины и женщины — это две взаимоисключающих друг друга категории, должна основываться на чем-то отличном от несуществующей «естественной» противоположности полов.[7]

Будучи далекой от того, чтобы быть выражением естественных различий, гендерная идентичность, построенная на исключении, является подавлением природного сходства: в мужчинах — всего того, что является местным вариантом характерных «фемининных» черт; в женщинах — того, что в данном сообществе определяется как «маскулинные » черты. Разделение полов имеет своим следствием подавление некоторых характеристик практически любой личности, будь то мужчина или женщина. Та же самая система, которая подавляет женщин в отношениях обмена, угнетает каждого, настойчиво требуя от каждого члена сообщества жесткого разделения личностных черт. Более того, индивидам присваивается гендерная идентичность (engender) для обеспечения гарантий брака. Леви-Стросс чрезвычайно близок к тому, чтобы сказать, что гетеросексуальность является институциализированным процессом. Если бы биологические и гормональные детерминанты были столь сильны, как гласит популярная мифология, едва ли бы требовалось обеспечивать гетеросексуальные союзы посредством экономической взаимозависимости. Более того, запрет инцеста предполагает предварительный и не столь явно сформулированный запрет на гомосексуальность.

Запрещение некоторых гетеросексуальных союзов предполагает запрет на не-гетеросексуальные союзы. Гендер — это не только идентификация с каким-то одним полом; предписанное гендерное отношение предполагает также, что сексуальное влечение должно быть направлено на другой пол. Разделение труда между полами заключено в обоих вариантах гендера — оно создает мужчину и женщину и создает их гетеросексуальными (В оригинальном тексте статьи эта фраза звучит следующим образом: «male and female it creates them», то есть «мужчину и женщину творит их», которая является парафразом стиха из Библии: «мужчину и женщину сотворил их» (Бытие, 1, 27). В Русском переводе этого предложения не удается сохранить аллюзию на библейский текст. — Прим. перев.). Подавление гомосексуального компонента человеческой сексуальности и, как следствие, притеснение гомосексуалистов, является, таким образом, продуктом той же системы, которая позволяет угнетать женщин.

В действительности, ситуация оказывается не такой простой и очевидной, когда мы переходим от уровня обобщений к анализу конкретных систем отношений между полами.
Системы родства не просто поощряют гетеросексуальность, подавляя гомосексуальность.

Во-первых, могут требоваться лишь определенные формы гетеросексуальности. Например, некоторые системы брака предписывают обязательные браки между кузенами. В такой системе индивид не только гетеросексуален, но его пол будет определяться через отношения с кузенами, он будет «кросс-кузенно-сексуален» (cross-cousin-sexual). Если же, далее, правила в такой системе предполагают матрилатеральный брак между кузенами (matrilateral cross-cousin marriage), то мужчина должен быть сексуально ориентирован на
дочь брата матери (mother’s-brother’s-daughter-sexual), а женщина будет сексуально ориентирована на сына сестры отца (father’s-sister’s-son-sexual). С другой стороны, сами сложности системы родства могут вылиться в определенные формы институциализированной гомосексуальности. Во многих обществах Новой Гвинеи мужчины и женщины воспринимаются как столь враждебные друг другу, что считается, что период, на протяжении которого мальчик находится в утробе матери, отрицает его маскулинность. Поскольку считается,
что жизненная сила мужчины заключена в семени, мальчик может преодолеть неблагоприятные для мужественности последствия своей внутриутробной жизни посредством добывания и поглощения семени. Он осуществляет это, вступая в гомосексуальные отношения с кем-либо из старших родственников-мужчин (Kelly 1974; см. также: Van Baal 1966; Williams 1936).

В системах родства, где размер брачного выкупа (bridewealth) определяет статус жены и мужа, очевидные предпосылки брака и гендерной идентичности могут игнорироваться. У азанде женщинами монопольно распоряжаются старшие по возрасту мужчины. Но молодой мужчина со средствами, ожидая достижения брачного возраста, может взять в жены мальчика. Он просто отдает брачный выкуп (bridewealth) (в копьях) за мальчика, который тем самым становится его женой (Evans-Pritchard 1970). В Дагомее женщина может «превратить» себя в мужчину, если она владеет нужным брачным выкупом (Herskovitz 1937).

Институциализированный «трансвестизм» у мохава (Mohave) разрешал человеку менять свой пол на противоположный. Человек с анатомией мужчины мог посредством специальной церемонии стать женщиной, а человек с анатомией женщины — мужчиной. Затем трансвестит брал себе в жены/мужья человека, имеющего одинаковый с ней/ним анатомический пол и противоположный социальный пол. Такие браки, которые мы могли бы назвать гомосексуальными, согласно нормам мохава, были гетеросексуальными, то есть союзами людей, имеющих социально противоположную половую принадлежность. В сравнении с нашим обществом вся эта организация допускала большую степень свободы. Тем не менее человеку не разрешалось каким-то образом принадлежать двум гендерным категориям одновременно — он/она могли бы быть либо мужчиной, либо женщиной, но не тем и другим понемногу (Deveraux 1937; см. также Mcmurtrie 1914; Sonenschein 1966).

Во всех рассмотренных выше примерах правила гендерного разделения и обязательной гетеросексуальности соблюдаются даже при социальной трансформации пола. Эти два правила применяются для ограничения поведения и личности как мужчины, так и женщины.

Системы родства в определенной степени диктуют то, как формируется сексуальность обоих полов. Но из «Элементарных структур родства» можно заключить, что по отношению к женщинам, когда они поставлены на службу системам родства, применяются большие ограничения, чем по отношению к мужчинам. Если женщину обменяли, в каком бы смысле мы ни использовали этот термин, супружеский долг вменяется женской плоти. Женщина должна стать половым партнером того мужчины, которому она достается как ответный дар в результате некоего ранее заключенного брака. Если девочку в младенчестве пообещали отдать кому-то в жены, а она, достигнув брачного возраста, отказывается от участия в этой сделке, то ее отказ от брака разрушает налаженную систему долгов и обещаний. В интересах отлаженного и непрерывного действия такой системы необходимо, чтобы у женщины не возникало слишком много собственных представлений о том, с кем она может спать. С точки зрения системы нужна такая женская сексуальность, которая бы отвечала желаниям других, а не такая, которая бы активно желала и искала ответа.

В конкретных системах мы встречаемся с серьезными видоизменениями и вариациями данной закономерности, впрочем, как и в случае с обобщением относительно предписанных гендерных моделей и гетеросексуальности. Леле (Lele) и кума (kuma) представляют собой два наиболее чистых этнографических примера обмена женщинами. Жизнь мужчин в обеих культурах постоянно организована таким образом, что они должны иметь полный контроль над сексуальными судьбами женщин своего рода. Множество драматических эпизодов в жизни обоих обществ связано с попытками женщин избежать сексуального контроля со стороны родственников-мужчин. Тем не менее сопротивление женщин в обоих случаях жестоко подавляется (Douglas 1963; Reay 1959).

Можно предположить еще одно следствие обмена женщинами в системе, в которой права на женщин находятся в руках мужчин. Что бы произошло, если бы наша гипотетическая женщина не только отказала мужчине, которому она была обещана, но попросила бы взамен женщину? Если отдельный отказ был бы нарушением правила, то двойной отказ стал бы уже мятежом. Если каждая женщина обещана какому-то мужчине, ни одна из них не имеет права распоряжаться собой. Если две женщины сумели каким-то образом избежать предписанных союзов, должны найтись две другие женщины, чтобы заменить их. До тех пор, пока мужчины распоряжаются женщинами, а женщины ограничены в праве распоряжаться собой, разумно ожидать, что гомосексуальность среди женщин подавляется в большей степени, чем среди мужчин.

Резюмируя сказанное выше, приведем несколько основных выводов, вытекающих из теорий родства Леви-Стросса. К ним относятся запрет инцеста, обязательная гетеросексуальность и асимметричное разделение полов. Асимметрия гендера — различие между тем, кто обменивает, и тем, кого обменивают, — влечет за собой ограничение сексуальности женщины. Конкретные системы родства регулируются специфическими конвенциями, которые могут значительно отличаться друг от друга. Каждая социо- половая система специфична, и объединенные в нее индивиды должны сообразовываться с конечным набором возможностей. Каждое новое поколение должно усвоить свою «половую судьбу» и жить в соответствии с нею, каждому индивиду должен быть приписан соответствующий статус в рамках этой системы. Для нас было бы странным спокойно согласиться с тем, что мы должны, согласно обычаю, вступить в брак с дочерью брата матери или с сыном сестры отца. Но еще существуют сообщества, в которых подобное супружеское будущее считается само собой разумеющимся. Антропология и описание систем родства не объясняют механизмов, с помощью которых дети усваивают конвенции пола и гендера. Теорией воспроизводства родства является психоанализ. Психоанализ описывает след, оставляемый в индивидах столкновениями с правилами и нормами сексуальности обществ, в которых они родились.

Психоанализ и его неудовлетворительность

Борьба между психоанализом, с одной стороны, и движениями женщин и геев, с другой, стала легендой. Отчасти эта конфронтация между революционерами в области пола и медицинским истеблишментом была обусловлена развитием психоаналической традиции в Соединенных Штатах, для которой характерна фетишизация анатомии. Считается, что ребенок должен пройти все стадии развития организма, прежде чем он достигнет своего «анатомического предназначения», и сможет выполнить свою миссию. Практикующие врачи обычно видели свою миссию в коррекции отклонения человека от его «биологической» цели. Возводя моральный закон в статус научной закономерности, клиническая практика принуждает неуправляемых пациентов следовать сложившимся конвенциям отношений между полами. В этом смысле психоанализ часто является не просто теорией механизмов воспроизводства отношений между полами — он представляет собой один из таких механизмов. Поскольку целью бунта феминисток и геев является разрушение аппарата полового принуждения, их критика психоанализа вполне обоснована.

Однако непринятие Фрейда женским движением и движением геев имеет более глубокие корни: оно коренится в отказе психоанализа от своих собственных прозрений. Нигде воздействие на женщин социальных систем, построенных на господстве мужчин, не было показано лучше, чем в медицинской литературе психоаналитического направления.

Согласно ортодоксальному фрейдизму, «нормальная» женственность достается женщинам тяжелой ценой. Психоаналитическая теория достижения гендерной идентичности могла бы лечь в основу критики половых ролей. Вместо этого радикальные следствия из фрейдистской теории подверглись радикальному искоренению. Эта тенденция очевидна уже в исходных формулировках теории, но с течением времени она усилилась, так что о потенциале критической психоаналитической теории гендера можно судить лишь по симптоматике ее отрицания — запутанной рационализации половых ролей в том виде, в каком они даны в обществе.

В этой статье я не собираюсь проводить психоанализ психоаналитического бессознательного, но, тем не менее, надеюсь доказать, что таковое существует. Более того, спасение психоанализа от его собственных противоречий предпринимается не в целях спасения доброго имени Фрейда. В психоанализе разработан уникальный ряд понятий, необходимых для концептуализации мужчин, женщин и сексуальности. Психоанализ является теорией сексуальности в человеческом обществе. И самое важное — это то, что психоанализ обеспечивает описание механизмов, посредством которых происходит разделение полов и их деформация, а также того, как бисексуальные двуполые младенцы превращаются в мальчиков и девочек. [8]

Психоанализ — это несостоявшаяся феминистская теория.

Эдипов треугольник

Вплоть до конца 1920-х годов психоаналитическое движение не имело особой теории развития женщин. Вместо этого были предложены варианты комплекса Электры у женщин, согласно которому опыт женщины мыслился как зеркальное отображение эдипова комплекса, описанного у мужчин. Мальчик любит свою мать, но отказывается от нее из страха быть кастрированным отцом. Девочка, согласно данной теории, любит своего отца, но отказывается от него, боясь мести со стороны матери. Такая формулировка подразумевала, что оба ребенка подчинены биологическому императиву гетеросексуальности. Подразумевалось также, что дети на доэдиповой стадии развития были уже «маленькими» мужчинами и женщинами.

Фрейд предупреждал, что нельзя делать выводы относительно женщин на основе данных, полученных при исследовании мужчин. Но до обнаружения доэдиповой стадии развития у женщин его аргументы носили общий характер. Понятие доэдиповой фазы дало возможность и Фрейду и Джин Лампль де Гроот сформулировать классическую психоаналитическую теорию женственности. [9] Идея о существовании доэдиповой фазы у женщин продемонстрировала несостоятельность выведенных из биологии представлений о комплексе Электры. В доэдиповой фазе развития дети обоих полов являются психически одинаковыми, а значит дифференциацию детей мужского и женского пола необходимо объяснять, а не считать данностью.

Дети на доэдипововой стадии развития, согласно данной концепции, являются бисексуальными и проявляют полный набор активных и пассивных либидозных отношений. На этой фазе развития для детей обоего пола объектом желания является мать. Представления о примордиальной гетеросексуальности и изначальной гендерной идентичности женщин противоречили данным исследований доэдиповой стадии развития девочек. Поскольку либидозная активность девочки первоначально направлена на мать, гетеросексуальность, присущая взрослой женщине, нуждается в объяснении.

«Решение было бы идеально простым, если бы мы могли предположить, что с определенного возраста вступает в силу элементарное влияние притяжения друг к другу противоположных полов, которое влечет маленькую женщину к мужчине… Но далеко не все так просто, ведь мы едва ли знаем, можем ли мы всерьез верить в ту таинственную, аналитически и далее неразложимую силу, о которой так часто говорят поэты» (Фрейд 1989: 374).

Более того, оказалось, что девочка не проявляет «женственной» либидозной ориентации. Поскольку ее желание, направленное на мать, выражается активно и настойчиво, обретение ею «женственности» также нуждается в объяснении:

«В соответствии со своей спецификой психоанализ не намерен описывать, что такое женщина,…а он исследует, как она ею становится, как развивается женщина из предрасположенного к бисексуальности ребенка» (Фрейд 1989: 372).

Итак, развитие женственности больше не могло считаться безусловным следствием биологии. Напротив, оно стало чрезвычайно проблематичным. Чтобы объяснить формирование «женственности», Фрейд ввел понятия зависти к пенису и кастрации, что сразу же вызвало ожесточенный протест. По Фрейду, девочка отстраняется от матери и подавляет «мужские» элементы своего либидо в результате осознания того, что она кастрирована. Она сравнивает свой крошечный клитор с большим пенисом и, убежденная в своей неспособности удовлетворить мать, становится жертвой зависти к пенису и чувства неполноценности. Она прекращает борьбу за мать и занимает пассивную позицию по отношению к отцу. Объяснение Фрейда можно интерпретировать как утверждение, что женственность является следствием анатомических различий между полами. Поэтому он был обвинен в биологическом детерминизме. И тем не менее даже в его наиболее «анатомических» версиях комплекса женской кастрации «неполноценность» женских гениталий является продуктом ситуативного контекста: девочка чувствует себя менее «экипированной», чтобы владеть матерью и удовлетворять ее. Если бы лесбиянка на доэдиповой стадии развития не столкнулась с гетеросексуальностью другого, она могла бы сделать иной вывод об относительном статусе своих гениталий.

Фрейд никогда не придерживался столь жесткого биологического детерминизма, как полагают некоторые. Он неоднократно подчеркивал, что все особенности сексуальности взрослого человека являются результатом психического, а не биологического развития. Но сочинения Фрейда часто неоднозначны, а его формулировки предоставляют много возможностей биологических интерпретаций, которые столь популярны в американском психоанализе. В то же время во Франции тенденция развития психоаналитической теории заключается в том, чтобы «дебиологизировать» Фрейда и осмыслить психоанализ как теорию информации, а не как теорию строения органов. Жак Лакан, сторонник этого направления в интерпретации Фрейда, утверждал, что Фрейд никогда не имел в виду анатомию и что теория Фрейда — это теория языка и культурных смыслов, которые приписываются анатомии. Дебат об истинном смысле концепции Фрейда крайне интересен, но я здесь не буду обсуждать его подробно. Моя задача — переформулировать классическую теорию женственности в терминах Лакана. Но сначала я познакомлю вас с некоторыми фигурами на его концептуальной шахматной доске.

Системы родства, Лакан и фаллос

Лакан утверждает, что психоанализ представляет собой изучение следов, которые оставила в психике индивида его включенность в систему родства.

«Разве не поразительно, что Леви-Стросс, предполагая значимость структур языка для той части социальных законов, которые регулируют брак и родство, уже завоевывает ту самую территорию, на которой Фрейд располагает бессознательное?» (Lacan 1968:48)

«Ибо где же еще можно было поместить детерминанты бессознательного, если не в тех символических схемах, на которых всегда основываются узы брака и родства. И как возможно понять конфликты, выявленные психоанализом, и эдипов прототип этих конфликтов вне отношений, которые определили судьбу и идентичность субъекта задолго до того, как он появился на свет?» (Ibid.: 126)

«Именно здесь, можно сказать, эдипов комплекс обозначает границы, которые наша область знания приписывает субъективности (subjectivity), то есть границы того, что субъект может знать о своем неосознанном участии в динамике сложных структур родственных связей, проверяя действие символических систем на своем собственном опыте приближения к инцесту…» (Ibid.: 40)

Родство — это окультуривание биологической сексуальности на уровне общества в целом; психоанализ описывает, как трансформируется биологическая сексуальность индивидов по мере того, как они приобщаются к культуре.

Терминология родства содержит информацию о системе родственных отношений в обществе. Термины родства обозначают статусы и указывают на некоторые атрибуты этих статусов. Например, на Тробриандских островах мужчина обозначает женщин своего клана термином «сестры». А женщин из кланов, с членами которых он может заключать брак, он обозначает термином, указывающим на их потенциальную способность вступить в брак. Когда молодой тробриандский мужчина усваивает эти термины, он усваивает также, какую женщину он может пожелать, не подвергая себя опасности.

Согласно схеме Лакана, эдипов кризис имеет место, когда ребенок усваивает половые роли, заключенные в терминах, обозначающих семью и родственников. Кризис начинается тогда, когда ребенок понимает систему и свое место в ней; кризис разрешается, когда ребенок соглашается с этим местом и принимает систему. Даже если ребенок отвергает свое место в системе родства, он не может избежать знания о ней. В период, предшествующий эдиповой фазе, сексуальность ребенка является лабильной и относительно неструктурированной. В каждом ребенке заключены все сексуальные возможности, доступные человеку. Но в каждом данном обществе найдут выражение только некоторые из них, тогда как другие будут сдерживаться. Когда эдипова фаза развития ребенка завершается, его либидо и гендерная идентичность уже организованы в соответствии с правилами культуры, которая его цивилизует. Эдипов комплекс является механизмом производства личности, обладающей определенным полом (sexual personality). Трюизмом является мысль о том, что общества прививают своей молодежи характерные черты, необходимые для продолжения дела общества. Например, Томпсон (Tompson 1963) говорит о трансформации личностной структуры английского рабочего класса, которая происходила с превращением ремесленников в квалифицированных промышленных рабочих.

Точно так же, как общественные формы труда нуждаются в личности определенного типа, так и общественные формы пола и гендера требуют формирования людей определенного типа.

Рассуждая на самом общем уровне, можно сказать, что эдипов комплекс представляет собой механизм, который формирует соответствующие типы индивидов, наделенных полом (см. также обсуждение различных форм «исторической индивидуальности» у Альтюссера и Балибара (Althusser & Balibar 1970:112, 251-253).

В лакановой теории психоанализа именно термины родства, указывающие на структуру отношений, определяют роль любого индивида или объекта в рамках эдиповой драмы. Например, Лакан проводит различие между «функцией отца» и конкретным отцом, который является носителем этой функции. Точно так же он видит коренное различие между пенисом и «фаллосом», между органом и информацией. Фаллос — это система значений, приписываемых пенису. Различение фаллоса и пениса в современной французской психоаналитической терминологии призвано подчеркнуть мысль о том, что пенис не играет той роли, которую приписывает ему классическая концепция комплекса кастрации. [10]

В терминологии Фрейда эдипов комплекс предоставляет ребенку альтернативу: либо иметь пенис, либо быть кастрированным. В отличие от этой концепции лаканова теория комплекса кастрации снимает все отсылки к анатомической реальности:

«Теория комплекса кастрации претендует на то, чтобы придать мужскому органу — на этот раз как символу, — господствующую роль, в такой степени, что его отсутствие или наличие превращает анатомические различия в главный принцип классификации человеческих существ, и настолько, что для каждого субъекта это наличие или отсутствие не простая данность, а проблематичный результат внутри- и межсубъектного процесса (связанного с принятием субъектом своего собственного пола)». (Лапланш, Понталис 1996: 549.)

Альтернатива, представленная ребенку, может быть переформулирована как альтернатива между наличием или отсутствием фаллоса. Кастрация означает отсутствие (символического) фаллоса. Кастрация не является реальным «отсутствием», но значением, приписанным гениталиям женщины: «Кастрация может находить поддержку… в осознании реальности отсутствия пениса у женщин — но даже это предполагает символизацию объекта, так как реальность полна и в ней ничего не отсутствует. Поскольку кастрация обнаруживается в генезисе неврозов, она никогда не бывает реальной, а является символической…» (Lacan 1968:271)

Фаллос как был, так и остается отличительным признаком, дифференцирующим «кастрированного» и «некастрированного». Наличие или отсутствие фаллоса подразумевает различия между двумя половыми статусами: «мужчиной» и «женщиной» (об различительных признаках см.: Jacobson and Halle 1971). Поскольку статусы мужчины и женщины не равны, в системе значений фаллоса присутствует идея господства мужчин над женщинами, и можно заключить, что «зависть к пенису» является признанием этого господства. Более того, поскольку мужчины обладают правом распоряжаться женщинами, которого у женщин нет, идея фаллоса подразумевает также различение «обменивающего» и «обмениваемого», дара и дарящего. В конечном счете ни классическая теория эдипова процесса, разработанная Фрейдом, ни ее перефразированный Лаканом вариант не имеют смысла, если эти палеолитические отношения сексуальности до сих пор не сохраняются в нашей жизни и сознании. Мы до сих пор живем в «фаллической» культуре.

Лакан также говорит о фаллосе как о символическом объекте, который является предметом обмена в семьях и между семьями (см. также: Wilden 1968:303-308). Интересно осмыслить это положение в терминах брачных трансакций и сетей обмена в примитивных обществах. В этих трансакциях обмен женщинами является обычно лишь одним из многих циклов обмена. Как правило, наряду с женщинами в трансакциях участвуют и другие объекты. Женщины движутся в одном направлении, рогатый скот, ракушки, ковры — в другом. В некотором смысле эдипов комплекс является выражением циркуляции фаллоса во внутрисемейном обмене, инверсией циркуляции женщин в межсемейном обмене.

В цикле обмена, основанном на эдиповом комплексе, женщины опосредуют передачу фаллоса от одного мужчины к другому, от отца к сыну, от брата матери к сыну сестры и так далее. Так, в семейном круге рода Кула* женщины движутся в одном направлении, а фаллос — в другом. Он там, где нас нет. В этом смысле фаллос представляет собой нечто большее, чем признак, который отличает один пол от другого: это — воплощение мужского статуса, к которому стремятся мужчины и которому присущи определенные права, среди них — право на женщину. Он является символом преемственности в отношениях мужского господства. Он передается через женщин и закрепляется за мужчинами. [11] Следы, которые он оставляет, включают гендерную идентичность, разделение полов. Но фаллос оставляет и нечто больше. Он оставляет «зависть к пенису», которая обозначает беспокойное состояние женщин, принадлежащих к фаллической культуре.

Новое обращение к Эдипу

Вернемся к нашим двум доэдиповым андрогинам, стоящим на границе между биологией и культурой. Именно на этой границе Леви-Стросс помещает табу на инцест, доказывая, что порождаемый этим запретом обмен женщинами лежит в основе происхождения общества. В этом смысле табу на инцест и обмен женщинами составляет содержание первоначального социального договора (см.: Sahlins 1972: Chap. 4). На индивидуальном уровне эдипов кризис происходит на этой же самой границе, когда табу на инцест инициирует обмен фаллоса.

Эдипов кризис предваряется определенного типа информацией, например, когда дети открывают для себя различия между полами (sexes) и то, что каждый ребенок должен стать человеком мужского или женского рода (gender). Они также открывают для себя табу на инцест и запрет на некоторые виды сексуальности. Так, мать неприкосновенна для любого ребенка, потому что она «принадлежит» отцу. И, наконец, дети обнаруживают, что люди мужского и женского рода имеют разные «права», обусловленные их полом, или, иными словами, разное будущее.

При обычном ходе событий мальчик отказывается от своей матери, опасаясь, что в противном случае отец может его кастрировать (отнять у него фаллос и сделать его девочкой). Но этим актом отказа мальчик подтверждает отношения, в силу которых мать отдана отцу и в силу которых, он, если станет мужчиной, получит свою собственную женщину. В обмен на подтверждение мальчиком отцовских прав на мать отец подтверждает существование фаллоса у сына (не кастрирует его). Мальчик обменивает свою мать на фаллос, символический знак, который в дальнейшем может быть обменен на женщину. Мальчику требуется лишь немного терпения. Он сохраняет свою изначальную либидозную организацию и ориентацию на пол своего первого объекта любви.

Социальный договор, который он заключил, в конечном счете обеспечит его собственные права и предоставит ему его собственную женщину.

То, что происходит с девочкой, гораздо сложнее. Она, как и мальчик, открывает для себя табу на инцест и разделение полов. Она также узнает кое-что неприятное о женском роде (gender), к которому ее приписывают. Для мальчика запрет инцеста — это табу на определенных женщин. Для девочки — это табу на сексуальные отношения со всеми женщинами.

Поскольку девочка находится в гомосексуальной позиции по отношению к матери, господствующее правило гетеросексуальности делает ее позицию мучительной и противоречивой. Мать и, по аналогии, все другие женщины могут, согласно правилу, быть возлюбленными только того, кто «обладает пенисом» (фаллосом).

Поскольку у девочки нет «фаллоса», у нее нет «права» любить свою мать или другую женщину, так как она сама предназначена какому-то мужчине. Она не обладает символическим знаком, который может быть обменен на женщину.

Если фрейдова формулировка этого момента эдипова кризиса у женщин неопределенна, то формулировка Лампль де Гроот делает контекст, придающий значение детородным органам, предельно ясным:

«…Если маленькая девочка приходит к заключению о том, что такой орган действительно необходим для обладания матерью, она испытывает помимо нарциссической обиды, общей для обоих полов, еще один удар, а именно: чувство неполноценности по поводу своих гениталий» (Lampl de Groot, 1933:497.).

Девочка делает вывод, что «пенис» является совершенно необходимым для обладания матерью, потому что только те, кто обладает фаллосом, имеют «право» на женщину и на предмет обмена. Она приходит к этому заключению не потому, что осознает естественное превосходство пениса как такового или как инструмента физической любви. Иерархическое соотношение женских и мужских гениталий является результатом определений ситуации, результатом действия правила обязательной гетеросексуальности и передачи женщин (тех, кто не имеет фаллоса, кастрированных) мужчинам (тем, кто имеет фаллос).

В дальнейшем девочка отдаляется от матери и приближается к отцу.

«Для девочки она [кастрация] является фактом свершившимся и необратимым; признание этого факта заставляет ее, в конечном счете, отречься от объекта своей первой любви и ощутить полную горечь его потери… в качестве объекта любви выбирается отец, враг становится объектом обожания» (Lampl de Groot 1948: 213).

Это признание «кастрации» принуждает девочку пересмотреть свое отношение к себе, к матери и к отцу. Она отворачивается от матери, потому что у той нет фаллоса. Она отворачивается от матери также из-за гнева и разочарования, потому что мать не дала ей «пениса» (фаллоса). Но у матери — женщины, принадлежащей к фаллической культуре, — нет фаллоса, чтобы отдать его (она в свое время сама прошла через эдипов кризис). Тогда девочка обращается к отцу, потому что только через него она может вступить в символическую систему обмена, в которой циркулирует фаллос. Но отец не дает ей фаллоса таким образом, каким он дает его мальчику. Наличие фаллоса признается у мальчика, который потом должен его отдать. Девочка никогда не получает фаллос. Он передается через нее и в этой передаче трансформируется в рожденного ею ребенка. Когда она «признает свою кастрацию», она принимает положение женщины в системе фаллического обмена. Она может «получить» фаллос во время полового сношения или в виде ребенка, но только как подарок от мужчины. Она никогда не получит его для того, чтобы отдать. Когда она обращается к отцу, она также подавляет свое «активное» либидо:

«Отречение от матери является очень важным шагом на пути развития маленькой девочки. Это больше, чем простое изменение объекта,… наряду с ним наблюдается заметное понижение активных сексуальных импульсов и рост пассивных… Переход к объекту-отцу достигается на основе освоения пассивной модели поведения, которая закрепляется, а не разрушается. Теперь перед девочкой открывается путь к развитию женственности» (Freud 1961: 239).

Развитие пассивности в девочке происходит потому, что она признает невозможность реализации своего активного желания и неравные условия борьбы. Фрейд помещает активное желание в клитор, а пассивное желание в вагину и поэтому описывает подавление активного желания как подавление клиторного эротизма за счет пассивного вагинального эротизма. В этой схеме культурные стереотипы оказываются спроецированными на гениталии. В результате исследований, проведенных Мастерсом и Джонсон, стало ясно, что такое генитальное разделение является неверным. Любой орган — пенис, клитор, вагина — может быть местом активного или пассивного эротизма. Однако важным в схеме Фрейда является не «география», а самоутверждение желания. Подавляется не орган, а какая-то из эротических возможностей.

Фрейд отмечает, что «еще большее ограничение накладывается на либидо, когда оно подчиняется функции женственности» (Freud 1965:131). Девочка в этом смысле обделена. Если эдипова фаза протекает нормально и девочка «принимает свою кастрацию», ее либидозная структура и объект выбора теперь соответствует ее женской гендерной роли. Она становится маленькой женщиной: женственной, пассивной, гетеросексуальной. В действительности Фрейд полагал, что существует три разных пути выхода из катастрофы эдипова кризиса. Девочка может просто изуродовать, совсем подавить свою сексуальность и стать асексуальной. Она может взбунтоваться, остаться приверженной своему нарциссизму и желанию стать «мужчиной» или принять гомосексуальную ориентацию. Она может также просто принять ситуацию, подписать социальный договор и достичь «нормального состояния».

Карен Хорни критически относится ко всей схеме Фрейда/ Лампль де Гроот. Но, высказывая свои критические замечания, она в то же время формулирует выводы, которые имплицитно следуют из этой схемы:

«…Когда она [девочка] впервые обращается к мужчине (отцу), это, в основном, происходит из-за чувства обиды… мы должны понимать противоречивость ситуации: отношение женщины к мужчине всегда сохраняет некоторый оттенок навязанной замены действительно желанного объекта… Схожие черты чего-то отдаленно инстинктивного, вторичного и замещающего свойственны желанию материнства даже у нормальной женщины. <…> Специфика точки зрения Фрейда заключается скорее в том, что он рассматривает желание материнства не как врожденную формацию, а как нечто, что появляется в процессе онтогенеза, и что черпает свою энергию первоначально из гомосексуальных или фаллических инстинктов… Такая позиция предполагает, что реакция всех женщин на жизнь должна была бы базироваться на сильном потаенном чувстве обиды» (Horney 1973: 148-49).

Хорни считает эти выводы столь неестественными, что они ставят под сомнение правильность всей системы Фрейда. Однако вместо этого можно было бы утверждать, что формирование «женственности» в женщинах в ходе социализации является результатом насилия над их психикой и что оно оставляет в сознании женщин страшное возмущение и обиду по поводу подавления, которому их подвергают. Можно показать, что женщины располагают немногими средствами осознания и выражения пережитков своей обиды. Эссе Фрейда о женственности можно считать описанием того, как некоторую категорию людей в нежном возрасте психологически готовят жить в состоянии угнетения.

В классических трудах о том, как формируется женщина, есть еще один момент. Девочка впервые обращается к отцу потому, что она должна это сделать, потому, что она «кастрирована» (потому, что она женщина, беспомощная и т.д.). Затем она открывает для себя, что «кастрация» является условием отцовской любви, что она должна быть для него женщиной, чтобы он ее любил. Поэтому она начинает желать «кастрации» и то, что было ее несчастьем, становится ее желанием.

«Опыт анализа не оставляет места сомнению в том, что первое либидозное отношение маленькой девочки к своему отцу является мазохистским, а мазохистское желание на наиболее ранней специфически женской стадии является таким: „я хочу быть кастрированной своим отцом“ (Deutsch 1948: 228).

Дойч утверждает, что такой мазохизм может вступать в конфликт с эго. Поэтому некоторые женщины избегают данной ситуации, чтобы сохранить чувство собственного достоинства. У тех женщин, которые стоят перед выбором „между обретением счастья в страдании или мира в самоотречении“ (ibid.:231), возникают трудности в формировании нормального отношения к половой жизни и материнству. Остается неясным, почему Дойч склонна рассматривать таких женщин скорее как особый случай, а не как норму.

Психоаналитическая теория женственности утверждает, что развитие женщин основано, главным образом, на боли и унижении, и требуются особые усилия и изощренность, чтобы объяснить», почему некоторым нравится быть женщинами. И тут-то происходит триумфальное возвращение биологии. Эти особые усилия направляются на то, чтобы доказать, что радость от боли — это адаптационный механизм, обеспечивающий роль женщины в воспроизводстве, так как «болезненными » являются деторождение и дефлорация.

Может быть, разумнее было бы подвергнуть сомнению весь этот процесс? Если место женщины в системе отношений между полами достигается ценой лишения ее либидо и принуждения к мазохистскому эротизму, почему психоаналитики не выступают за новые отношения вместо того, чтобы рационализировать старые?

Теория женственности Фрейда подвергалась феминистской критике с самых первых его публикаций на эту тему. Феминистская критика справедлива, когда она направлена на содержащуюся в теории Фрейда рационализацию угнетения женщин. Феминистская критика ошибочна, когда она направлена против предложенного Фрейдом описания процесса подчинения женщин. Психоаналитическая теория не имеет себе равных в описании того, каким образом фаллическая культура «одомашнивает» женщин и каковы результаты
этого процесса (см. также: Mitchell 1971 и 1974; Lasch 1974). А поскольку психоанализ является теорией гендера, отбросить его было бы самоубийством для политического движения, направленного на искоренение гендерной иерархии (или гендера как такового).

Мы не можем разрушить того, что мы недооцениваем или не понимаем. Угнетение женщин настолько укоренено, что даже внедрение принципа равной оплаты за равный труд и усилия всех женщин-политиков не могут искоренить источники сексизма. Леви-Стросс и Фрейд проливают свет на то, что без них осталось бы мало понятными элементами глубинных структур угнетения по признаку пола. Они напоминают нам о сложности и масштабности того, с чем мы боремся, а их исследования показывают нам структуру социальных механизмов, которую мы должны перестроить.

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

8 − семь =