20.12.2014

Охота на ведьм: массовый фемицид

охота на ведьм массовый фемицид
  • Подготовка материала: Fiona 2013
«Охота на ведьм» может трактоваться только как эффективное репрессивное средство социального контроля, как массированное применение прямого насилия с целью обуздания потенциальной женской активности и сохранения мужского господства в условиях резких перемен.

«Плачущая женщина притворяется. Задумчивая женщина грезит о дурном».
Авторы «Молота Ведьм».

История развития демонологии, в позднейшем ставшей теоретической базой для охоты на ведьм и ведовских процессов, берёт своё начало ещё в эпоху Античности, окончательно сформировавшись к XVI—XVII векам. Кодекс Хаммурапи в Древнем Вавилоне устанавливал смертную казнь за колдовство, а также ввёл известное «испытание водой», которое впоследствии получит распространение и в Европе. Законы Двенадцати таблиц в Древнем Риме также устанавливали казнь за причинение тяжкого вреда людям с помощью колдовства (Кто заворожит посевы…). О сожжении обвинённых в колдовстве людей в Римской империи упоминает, например, Аммиан Марцеллин [5].1003714-i_009

Первая более или менее полная теория об отношениях человека с дьяволом возникла в IV веке новой эры в трудах Блаженного Августина. «Открытием» выдающегося теолога стала установленная им тесная связь между приверженностью людей суевериям и демонологией: в его сочинениях впервые была высказана идея о том, что вмешательство дьявола является основной причиной впадения человека в грех и, соответственно, главным условием осуждения ведьм и колдунов. Августин развил в своих сочинениях идеи епископа Лионского Иринея, который во II веке новой эры ввел само понятие дьявола в христианскую экзегезу [Экзегеза — толкование, интерпретация неясных мест в древних, преимущественно религиозных текстах]. Августину принадлежала идея о том, что люди заключают союз с дьяволом или с его приспешниками, демонами, и из этого союза вырастают все их злодеяния. Вместе с тем для Августина влияние дьявола и его демонов на человека представляло собой иллюзию: он считал, что демоны, в отличие от ангелов, не могут создать ничего реального, они творят лишь «воображаемые видения» — фантазии, которыми, собственно, и питаются люди, вступающие с ними в контакт [8].

В практически неизменном виде концепция Августина просуществовала до XIII века, когда Фома Аквинский ввёл в описание отношений людей с дьяволом понятие «умысел». Он настаивал на личной ответственности ведьм и колдунов за совершенные ими злодеяния и полагал, что человек в данном случае выступал не жертвой происков Нечистого, но являлся активной стороной этого союза: он сам заключал договор с дьяволом или его демонами, а затем использовал их умения в собственных целях [8].

Именно это оказало определяющее влияние на последующее восприятие колдовства как индивидуального греха и умышленно совершаемого преступления.

У истоков гонения на ведьм и колдунов многие исследователи ставят папу Иоанна XXII. Малограмотный сын сапожника, отличавшийся суеверным невежеством, жестокостью и нетерпимостью, кроме всего прочего был подвержен мании преследования и более всего опасался быть околдованным. Именно им в 1326 году была издана булла «Выше его воззрения», в которой колдуньи признавались еретичками. В этот момент обвиняемая в колдовстве женщина становится виновной априори. Это значит, что для доказательства её вины отныне не требуется никаких свидетельств её колдовской деятельности, не нужны вещественные доказательства, показания свидетелей и даже её собственные показания [7]. Также особую известность среди законодательных актов, предоставляющих инквизиции самые широкие полномочия в деле охоты на ведьм, имеет «Ведовская булла», написанная Генрихом Крамером (Инститором) и подписанная папой Иннокентием VIII в 1484 году. Согласно ей светские власти должны были всеми сила помогать инквизиции в деле борьбы с ведьмами. Смешение ереси и колдовства привело к тому, что в зависимости от места и времени обвиняемые преследовались как религиозными, так и светскими судами.

Признание ведовства опасным преступлением дало импульс к развитию идеи об угрозе, потенциально исходящей от ведьм, подразумевавшей, в свою очередь, мысль о необходимости избавления от них путем насильственного исключения из общества. Другими словами, внедрение правового понимания ведовства подразумевало под собой создание образа врага, который должен был стать ключевым средством пропаганды <…>. Например, для этого выпускались анонимные пропагандистские памфлеты, в которых доступно, с картинками, рассказывалось о судах над ведьмами. Исследовательница феномена охоты на ведьм в Англии,  Юлия Игина, специально рассматривает приемы, с помощью которых этим повествованиям придавался «характер достоверности», — даты, названия местностей, детали, имитация стиля официальных документов, косвенная речь обвиняемых и свидетелей, замечательные формулы вроде «признано соответствующим правде» или «написано правильно, на основании проверенных фактов» [3].

Первоначально гонения имели место в тех регионах, где влияние папского престола было особенно сильным — на юге современной Франции, в Бургундии, на территории романской Швейцарии, отчасти в Германии. В этих же регионах были созданы и первые демонологические сочинения, однако далеко не все авторы этих трактатов представляли себе колдовство как реальность. Некоторые, вслед за Августином, по-прежнему считали, что магические знания и умения являются выдумкой, а кое-кто из ранних демонологов так до конца и не смог определить собственное отношение к данной проблеме.

Однако теологические споры никак не мешали распространению пыток и убийств — масштаб охоты на ведьм находился в прямой зависимости от распространения демонологических трактатов (например, в Венгрии не было переведено ни одного демонологического трактата, и за два века там казнили только тысячу человек)[7].

К середине XVII века ведовские процессы в континентальной Западной Европе сошли на нет и были отчасти вытеснены процессами об одержимости, в которых отношения между человеком и дьяволом воспринимались как порабощение души и тела. Однако то же самое время они набирали силу в Английском королевстве, где первый законодательный акт, направленный специально против ведьм, был издан лишь в 1542 году Генрихом VIII. Всего за 60 лет (до акта Якова I, принятого в 1604 году) колдовство здесь превратилось в деяние, направленное против общественного блага и спокойствия, в антисоциальное преступление [8].

Часто встречается мнение, что гонения на ведьм являются последствиями мрачных заблуждений и невежества Средневековья, однако это не так. Разгар процессов против ведьм приходится на XVII—XVIII века, века научных революций, на времена Ньютона, Декарта, Канта. Герхард Праузе пишет:

«Это были ученые, университетские профессора, философы, юристы, то есть представители именно тех кругов общества, которые многие годы сопротивлялись темным домогательствам церкви, а теперь вдруг обратились в «истинную веру» и с жаром принялись искать и обличать ведьм».

Когда весьма осторожный в вопросах веры и просвещенный император Максимилиан I, который весьма скептически относился к преследованию ведьм, попросил знаменитого гуманиста того времени прояснить этот вопрос, тот с жаром привел многочисленные «научные» доказательства. Даже знаменитый врач Парацельс и многие религиозные реформаторы, включая Мартина Лютера, поощряли охоту на ведьм и включались в нее, утверждая, что к ведьмам не может быть милосердия, ведь волшебство и заклинания – чертовщина [2].

Основными жертвами обвинений в колдовстве были женщины и девочки, число которых, по самым осторожным оценкам исследователей, вынесенным от знакомства с сохранившимися в памятниках цифрами, сводится к тому, что для Германии тут дело идёт во всяком случае о многих десятках, для всей же Европы о многих и многих сотнях тысяч.[4]

lКаковы же причины подобного массового фемицида? «Охота на ведьм» может трактоваться только как эффективное репрессивное средство социального контроля, как массированное применение прямого насилия с целью обуздания потенциальной женской активности и сохранения мужского господства в условиях резких перемен. Некоторые исследователи (например, историк Жюль Мишле) пишут о создании отчаявшимися угнетёнными женщинами средних веков своего рода «антиобщества» перед мужским засильем, олицетворяемым сельским кюре и сеньором [6].

Начавшийся процесс индивидуализации и развитие гуманистических идей требовали мер по сохранению патриархального статус-кво и выделения определённой (и привычной) группы людей для сброса агрессии. Гуманисты рассуждали об особом месте человека в мире и универсальном характере его природы, и важно было не допустить, чтобы эти рассуждения коснулись женщин, ещё с античных времён характеризуемой как недочеловек.  Берущая своё начало в древнейших временах ненависть мужчин к женщинам легализуется служителями церкви и властями и находит активный положительный отклик у населения, что и явилось причиной гонений и физического уничтожения неугодных, опасных и подозрительных.

Не случайно Фома Аквинский, один из идейных вдохновителей демонологии, предельно категорично интерпретирует слова апостола Павла — «Я не позволю женщине поучать и управлять мужчиной». Не отстаёт от него и Св. Августин — «И как в его душе одна сторона рассуждает и приказывает, а другая повинуется и подчиняется, так создана телесно для мужа и женщина». Учёные мужи с удивительной настойчивостью проецируют на женщин собственную похоть и развращённость. Обращаясь к женщине, Тертуллиан говорит — «Ты должна всегда пребывать в трауре, лохмотьях и раскаянии, чтобы искупить вину свою за погибель рода человеческого… Женщина, ты врата дьявола, ты первая прикоснулась к древу Сатаны и нарушила божественный закон». В «Моногамии» он с отвращением упоминает о приступах тошноты во время беременности; о кормлении грудью и прискорбных изменениях женской фигуры после родов [1].

Одон, аббат де Клюни (X в.) пишет:

«Физическая красота остается чисто внешней. Если бы мужчина увидел женщину изнутри, это вызвало бы у него отвращение. Мы кончиком пальца не можем дотронуться до плевка или навоза. Так как же можно поцеловать целый мешок с нечистотами?»

Марборд, епископ в Рене, затем монах в Анжере (XI в.), предупреждает:

«Среди неисчислимых ловушек, искусно расставленных врагом нашим по долам и горам, самой опасной и неизбежной является женщина, лоза, родящая несчастья, корень всех пороков, зачинщица всех мировых склок… Женщина — это нежное зло, свеча и ад, медоточивым кинжалом пронзающая сердце даже святого» [1].

И инквизиция по-своему смотрит на то, почему сети её улавливали больше ведьм, нежели ведунов, и обстоятельное изложение её взглядов в Молоте Ведьм явилось добавочной причиной того, что в полный расцвет процессов о ведовстве жертвами их оказывались почти исключительно женщины. Суд, — так говорила устами Шпренгера и Инститора средневековая монашеская премудрость, — конечно, по таким делам скорее должен давать ход доносу на женщину, чем на мужчину, ибо склонность к подобным преступлениям глубоко коренится в женской природе:

«Если бы не женская извращённость, мир был бы свободен от множества опасностей».

«Женщина горьче смерти», цитируют наши авторы из книги Иисуса Сираха… Женщины, по учению Молота, далеко превосходят мужчин в суеверии, в мстительности, в тщеславии, в лживости, в страстности и в ненасытной чувственности. Не обладая физическою силою, они в дьяволе ищут себе помощника и вступают в секту ведьм, чтобы удовлетворять своей жажде мщения; будучи телом и душой слабее мужчин, они стремятся из зависти брать над мужчинами верх при помощи чародейства. Так как женщина по внутреннему своему ничтожеству всегда слабее в вере, чем мужчина, то она гораздо легче от неё и отрекается, на чём и строится вся секта ведьм. Главнейшая причина умножения ведьм это вечные ссоры между замужними и незамужними женщинами из-за мужчин. Но ненасытное их сладострастие приводит и к тому, что ради удовлетворения своей похотливости они отдаются самим демонам». Правда, — говорит Молот, — встречаются и мужчины, которые творят грех с «дьяволихами». Но между ними это сравнительная редкость — по особой Божией милости, ради того, чтобы не осквернять слишком глубоко пол, к которому принадлежало вочеловечившееся Божество [1].

Желание превентивно искоренить гипотетическую женскую самостоятельность, страх потерять рабыню открыто читается в проповедях того времени:

«Нужно подмести в доме? Да? Так пусть она метёт пол. Нужно почистить горшки? Пусть она их чистит. Нужно просеять муку? Так пусть она просеивает, заставь её просеивать. Накопилась стирка? Так пусть она всё выстирает. Но для этого есть служанка! Не важно, что есть служанка, заставь жену работать не по нужде, а для того, чтобы занять её время. Пусть она присматривает за детьми, стирает пелёнки и всё прочее. Если ты не приучишь её всё делать, она так и останется куском плоти и больше ничем. Как только ты дашь ей передохнуть, она прилипнет к окну и неизвестно, что ей придёт в голову» (св. Бернарден из Сьенны) [1].

В трудах эльзасского проповедника Тома Мюрнера, главным образом в «Осуждении дураков» и в «Братстве плутов» (оба относятся к 1512 г.), мужчины подвергаются критике, но женщины — ещё большему презрению. Для начала, она «домашний чёрт», затем, строптивой супруге не грех дать пинка, потому что у неё всё равно девять шкур; наконец общеизвестно, что женщина неверна, чванлива, порочна и кокетлива. Она приманка Сатаны для того, чтобы увлечь мужчин в ад  [1].

1003714-i_008Не забывали проповедники и о концепции ответственности и долга женщин за всё и перед всеми. Примером может служить составленный по заказу Иоанна XXII трактат «О плаче церкви», автором которого был духовник Авиньонского двора францисканец Альваро Пелайо. Эту книгу можно без сомнений считать призывом к священной войне против женщин. В первой книге довольно тривиально говорится о создании Церкви. Во второй же — с пафосом о бедственном положении христианства. Среди прочих жалоб, в главе XIV, самой объёмной во всей книге, содержатся горькие упреки дщерям Евы. Францисканец обвиняет то всех женщин, то каких-то, то некоторых, а то вообще женщину. Обвинительный процесс идет таким образом, что обвиняемая не имеет права на защиту. Сначала подразумевается, что ей присущи те же пороки, что и мужчине. Кроме того, у неё есть чисто женские пороки, о которых сказано в Писании: «1. Её слова медоточивы; 2. Она лжива; 13. Она преисполнена лукавства; всё лукавство и вся порча исходят от неё; 44. Она болтлива, особенно в церкви; 81. В порыве безумства, часто губит своих детей; 102. Некоторые неисправимы…» [1]

Все содержащиеся в книге обвинения можно объединить в семь следующих пунктов:

1. <…> Ева была началом и матерью греха. Для своих несчастных потомков она символизирует изгнание из земного рая. Отныне женщина — оружие дьявола, нарушение всякого закона, источник погибели. Она — глубокая пропасть, узкий колодец, она убивает тех, кого обманула, стрелы её взгляда пронзают самых отважных, её сердце — капкан охотника, она — горькая смерть и всем нам уготован конец (Введение к №№ 6, 7, 16) [1].

2. Лживыми приманками она прельщает мужчин, чтобы увлечь их в бездну плотской любви. Сладострастие всегда ведет к грязи. Она прибегает ко всяким уловкам — красится, помадится, может даже нацепить на голову волосы от умершего человека. Она куртизанка по натуре, поэтому любит посещать танцы, воспламеняющие страсть. Она возводит добро во зло, она противоестественна, особенно в части любовных отношений. Она совокупляется со скотом, садится верхом на мужчину во время любовных утех (а этот порок вызывает наводнение) или же совокупляется со своим мужем так, как это делают животные (а это противоречит чистоте и святости супружеских отношений). Одни из них выходят замуж за кровных родственников или крестного отца, другие же становятся наложницами священников или светских мужчин (№№ 5, 23, 24, 25, 26, 27, 31, 32, 43, 45, 70) [1].

3. Женщины — это нечестивые гадалки, они могут также навести порчу. Особо опасны те, которые при помощи колдовства и порчи могут помешать зачатию. Они используют травы и волшебные снадобья. Часто (обратите внимание на это слово!) по неосторожности они давят в постели новорожденных детей, которые спят вместе с ними. Часто, в припадке безумия, они убивают детей. Иной раз они способствуют разврату, склоняя девственницу к связи с мужчиной или же избавляя девицу от приблудного дитя (№№ 43, 79, 80, 81) [1].

4. <…> женщина привержена язычеству. Она отвращает мужчину от пути праведного, подстрекая его к вероотступничеству. В этом смысле её можно сравнить с хмелем, который приводит к тому же состоянию. Человек, предающийся плотским наслаждениям, возводит храм дьявольскому идолу, отступая от истинного Бога. Так поступил царь Соломон, имевший семьдесят жен, которые были почти что царицами, и триста наложниц, принесенных им в жертву Молоху и Астарте, идолам, которым они поклонялись. Христиане, сочетающиеся с еврейками и мусульманками, следуют этому дурному примеру (№№ 21, 22) [1].

5. В этом пункте собраны, подобно черным зернам четок, обвинения в адрес женщин, рассеянные по всей книге. Женщина неразумна, криклива, непостоянна, болтлива, невежественна, сварлива, драчлива, завистлива. Она хочет всё сразу, гнев её сильнее мужского. В Книге Иисуса сказано, что нет большей завистницы, чем женщина, а язык её — враг её. Она пристрастна к вину, но плохо переносит хмель. Нет более постыдного зрелища, чем пьяная женщина, которая не может скрыть это (№№ 5, 8, 13, 14, 17, 18) [1].

6. Муж не должен доверять супруге. Она его может покинуть или принести наследника, зачатого от другого или, наоборот, будет отравлять ему жизнь ревностью и подозрениями. Некоторые, против воли мужа, слишком щедры на милостыню. Другие, охваченные бредовой идеей, становятся вдовами при живом муже, которому они отказывают в его законных притязаниях. Стоит только отпустить повод, и жена сразу же станет верховодить в доме. Если она не делает всё по твоей указке, она заставит тебя краснеть перед твоими врагами. Она презирает мужчину, поэтому ей нельзя давать власть. Во всяком случае, чем объяснить её неприязнь к детям от первого брака и родственникам мужа? (№№ 5, 11, 12, 15, 16, 20, 34, 77, 78) [1].

7. Женщина, как существо нечистое и вместе с тем горделивое, вносит смуту в Церковь. Во время службы женщины болтают и, несмотря на запрет Св. Павла, могут войти в церковь с непокрытой головой, чего нельзя делать в знак женского подчинения и стыда за совершённый грех. Одержимые женщины оскверняют своим прикосновением святые дары или кадило. Они хотят стоять рядом со священником и прислуживать ему, хотят читать проповеди, как будто не знают, что это запрещено. Некоторые получают неположенные ордена или сожительствуют с духовными лицами. А есть такие, которые живут как канониссы, что никогда не одобрялось Церковью (№№ 44,57, 58, 59, 61, 65, 68, 73, 74). <…> Дойдя до последнего из 102 пунктов, испанский францисканец делает заключение, что под смиренным видом женщина скрывает горделивый и неукротимый характер, чем она похожа на евреев [1].

Каждое обвинение подкреплено ссылкой на Библию, а весь текст обращён не только к служителям церкви, но и к простым людям.

Наиболее ёмко отношение мужчин к женщинам-колдуньям выразил Ронсар в оде 1550 г. — Так пусть она умрёт скорее! «И её поганые кости никогда не скроет земля; пусть их растерзают вороны и псы». Эта сельская Медея знает секрет любовного зелья и сглаза, наводит ужас на людей и зверей, блуждая по кладбищам, она имеет власть над злыми силами природы: «Тебя почуяв, воет пес, реки текут вспять, и волки идут следом за твоей тенью» (Ронсар гневно говорит о вандомской ведьме, которую подвергли наказанию плетью, но, к сожалению, не казнили) [1].

Охота на ведьм стала логичным завершением развития антиженских настроений, подогреваемых устными и письменными проповедями. Итак, враги обозначены, настала пора приступать к делу.

«Легче дрова колоть, чем вести дела об этих ужасных женщинах».
Баварский судья XVII века.

Какие же страшные вещи вменялись в вину женщинам, обвинённым в колдовстве (а точнее, просто в факте собственного существования)? Вот что сказано на этот счёт в протоколах следствия средневековой Германии: «Дурно ославленная старуха, поссорившись с соседом, посулила ему, что так ему это не пройдёт, и у соседа вскоре пала скотина», «Две дурно ославленные старухи после сильного градобития между собою толковали: Да это, может, ещё не последний град; может, будет и ещё хуже», «Оговорённая женщина дала одному мужику поесть пирога, и у того с её пирога заболел живот. Другой мужик её мешком вздумал было подбить себе штаны — и вскоре повредил себе коленку. У третьего после ссоры с ней заболел вол». «Старуха такая-то замечена в том, что подбирала конский помёт — наверное, чтобы околдовать хозяина этого коня». «Старуху такую-то соседи видели во время сильной грозы стоявшей у себя на дворе». В одной женщине отмечали, как очень подозрительную вещь, что прежде она была весёлого нрава, а после казни одной её приятельницы, сожжённой за ведовство, она сразу совсем притихла; в другой — что она приходит в ужас, когда ребята на улице показывают на неё пальцами… [4].

1003714-i_023Поэтапный процесс по выявлению ведьм был подробно описан в различных трактатах от известного «Молота Ведьм» до многочисленных «Наставлений», например:

«Служители Божественной Юстиции, — так выражается по этому поводу одно из подобных Наставлений, — могут рассчитывать на желаннейшие ответы, когда явится мастер Ой-ой, Ванечка-щекотун, и пощекочет стакнувшихся чортовых женок чистенько и аккуратненько по всем правилам искусства тисочками на ручки и на ножки, лестницей и козлом» [4].

К «пристрастному допросу» предполагаемой ведьмы суд, в сущности, мог приступать, когда ему заблагорассудится, и если некоторые из судей предпочитали сначала пробовать более мягкие средства, как продолжительное тюремное заключение или лишение подсудимой сна и пищи, то более стремительные нередко обращались за содействием палача по первому же доносу, раз обвиняемая производила на них неблагоприятное впечатление. А подозрительным для опытного судьи при этом могло казаться всё.

«Если обвиняемая вела дурной образ жизни, — так описывает современные ему судебные порядки известный автор Cautio eriminalis иезуит Шпе, безвременно поседевший от ужасов, свидетелем которых он был в качестве духовника готовившихся к смерти ведьм, — то, разумеется, это доказательство её связи с дьяволом; если же она была благочестива и вела себя примерно, то ясно, что она притворялась, дабы своим благочестием отвлечь от себя подозрение в связи с дьяволом и в ночных путешествиях на шабаш. Затем, как она себя держит на допросе. Если она обнаруживает страх, то ясно, что она виновна: совесть её выдаёт. Если же она, уверенная в своей невиновности, держит себя спокойно, то нет сомнений, что она виновна, ибо по мнению судей ведьмам свойственно лгать с наглым спокойствием. Если она защищается и оправдывается против взводимых на неё обвинений, это свидетельствует о её виновности; если же в страхе и отчаянии от чудовищности взводимых на неё поклепов она падает духом и молчит, это уже прямое доказательство её преступности». Особенно пагубной оказывалась для подсудимых попытка к бегству при слухе об угрожающем аресте: в этом суд видел всегда крайне тяжелую косвенную улику, вполне достаточную для того, чтобы немедленно отправить захваченную беглянку в застенок [4].

1003714-i_010В 1597-ом году в имперском городе Гельнгауэне попала на допрос 69-летняя вдова поденщика Клара Гейслер. Её оговорила одна из ранее казнённых ведьм:

«Клара де распутница, она сразу живет с тремя чертями, вырыла из могил сотни невинных младенцев и извела много народа».

На суде Клара добром ни в чём не пожелала сознаться. Тогда ей ущемили пальцы в тиски и начали ставить различные вопросы; но «дьявол навёл на неё упорство, и она крепко стояла на своём». Однако когда ей стали «мозжить ноги и надавили посильнее», то она «жалостно завопила, что всё, о чем ее допрашивают, сущая правда: она пьёт кровь детей, которых ворует, когда летает по ночам; она их извела душ шестьдесят; она назвала и ещё ведьм около двадцати, которые бывали у них на танцах; покойного старшины жена, показала она, распоряжется и вылетами, и пирушками; она призналась также, что при ней всегда находится чорт в виде кошки; с ним вместе она, тоже скинувшись кошкой, ночью бегает по крышам и получает от него утехи». Но как только пытку прекратили, она сейчас же все взяла назад: «Все это де сказала она от муки, всё это выдумка, где нет ни слова правды. «Ради Бога и ради Господа нашего Иисуса Христа, молила она, должны они пожалеть её; женщина она хворая, и от болезней у ней и в голове часто бывает не ладно». «И про других, кого она оговорила, она тоже ничего такого не знает: сказала она лишь то, что про них толкуют в народе; и их она просила пощадить». Тогда «высокопочтенные следователи» решили, что «преступницу надо покамест заключить в тюрьму и не давать ей есть, чтобы посмотреть, как её будет кормить её любовник-дьявол», а что тем временем «надо будетъ взять на допрос кое-кого из оговорённых ею злодеек и поспрашивать их добром или с пристрастием». Когда же одна из новых подсудимых порассказала о Кларе Гейслер такие дела, «которые оказывались гораздо страшнее и бесчеловечнее того, что та сама о себе показала из-под пытки», то и Клару снова взяли в застенок [4].

Прихваченная тисками сразу за руки и за ноги, она было сказала «да» на все предложенные ей новые вопросы; но без тисков она опять от всего отреклась и «впала в такое безумство, что стала звать судей и палачей к ответу перед Судом Господним». Понадобилась третья пытка, которая длилась несколько часов и производилась «накрепко», чтобы преступница, наконец, созналась вполне.

«Я более 40 лет распутничала со множеством чертей, которые являлись ко мне в виде кошек и собак, а то и в виде червяков и блох. Я погубила жалкой смертью более 240 человек, старых и молодых; я родила от своих чертей 17 душ детей, всех их убила, съела их мясо и выпила их кровь. За 30 или 40 лет я много раз в широкой округе поднимала бури и девять раз сводила огонь на дома. Я хотела было спалить дотла и весь наш город, но демон, который зовется Бурсган, мне не велел, говоря, что он еще много женщин сумеет тут обратить в ведьм и заставит служить себе, как Богу».

К концу пытки она стала бледнеть и слабеть, когда же её освободили, она упала бездыханным трупом. «Дьявол — так говорить судебный отчет, — не захотел, чтобы она ещё что-нибудь выдала, и ради того свернул ей шею». Труп её был сожжен. Процесс этот был предан широкой гласности, так как на нём впервые «из достоверного показания самой ведьмы выяснилось, что дьявол может являться и действовать также в образе блохи или червя». Помимо же этого, в показаниях Клары Гейслер для современников не было ничего удивительного. Действительно, точь-в-точь такие же рассказы с страшным однообразием наполняют бесчисленное множество дошедших до нас отчетов о процессах [4].

Излюбленными объектами обвинений в колдовстве были незамужние женщины всех возрастов. Исследователь Л. Роупер указывает, что наиболее часто представительниц своего пола обвиняли недавно родившие женщины. Это объясняется тем, что матери, лишённые на время послеродового периода своей единственной ценности — ухода за детьми и возможности обслуживать домашних, испытывали чувство неполноценности и бесполезности, которые прорывались наружу в виде обвинения кормилицы, исполняющей их функции, в ведовстве [3].

Важное место в судебном процессе против ведьм играли особые судебные процедуры. Среди них можно выделить четыре наиболее специфические, связанные исключительно с расследованием ведовства: осмотр (searching),прокалывание (pricking), плавание (swimming) и наблюдение (watching).

Осмотр или поиск на предмет наличия «ведовской» или «дьявольской метки», представлял собой процедуру тщательного осмотра всего тела подозреваемой персоны, с целью обнаружения там подозрительных сосков, пятен, наростов, укусов и тому подобных телесных дефектов. Один из таких осмотров описан в памфлете 1582 года:

«Аннис Деверделл и Маргарита Симпсон, назначенные смотреть и оценить тело допрашиваемой, сказали и поклялись своей честью, что на левой стороне бедра этой допрашиваемой было несколько пятен и на левом плече также было одно или два пятна. Пятна, которые Урсула Кемп имела на своем теле, были похожи на места, которые сосали».

Любопытно и следующее описание:

«Этот осведомитель говорит, что будучи назначенной соседями Торпа, как упоминалось выше, осмотреть Маргарет Мун, которая подозревалась в том, что является ведьмой, она нашла три длинных соска или ячменя на интимных участках её тела, которые выглядели так, будто их недавно сосали. И что они не были похожи на геморрой, о котором она хорошо знает, ибо он беспокоил её саму».

Учитывая, что большинство ведьм были женщинами, закономерно, что осмотр их тел на предмет «меток» также должен был осуществляться женщинами. Поскольку таковых среди судебных чиновников быть не могло, суд был вынужден прибегать к помощи населения. В результате, для процедуры осмотра привлекали заслуживающих общественного доверия деревенских матрон, как правило, имевших опыт в качестве повивальных бабок [3].

Процедура прокалывания была непосредственно связана с процедурой осмотра ведьмы и идеей о «метке дьявола.» Если при осмотре обнаруживалось, что на теле обвиняемой есть подозрительные пятна, их прокалывали иглой, чтобы или удостовериться в том, что они нечувствительны к боли и не кровоточат, или же убедиться в обратном. Процедуру проводили специальные люди — «прокалыватели», которые считались своего рода «экспертами» в поимке ведьм и получали за свои услуги определённую плату [3].

охота на ведьм массовый фемицидПроцедура испытания ведьмы водой, называемая в источниках «плаванием», представляла собой одну из форм испытания «Божьим судом» или ордалии — indicium aquae. Процедура «плавания», по свидетельству памфлета 1613 года, представляла собой следующее: в положении лежа на спине руки и ноги испытуемой связывали крест-накрест, то есть, привязывая большой палец правой руки к большому пальцу левой ноги, а большой палец левой руки, соответственно к большому пальцу правой ноги и затем опускали её в воду. Если подозреваемая тонула, считалось, что она невиновна, если же всплывала, то, наоборот. Погружение в воду могло производиться до трех раз. «Плавание» Марии Саттон, обвиняемой на процессе 1613 года, выглядело по описанию так:

«… будучи брошена первый раз в воду, она погрузилась туда на глубину всего лишь два фута, но всплыла опять и плавала на поверхности подобно дощечке» и далее «Тогда она была второй раз связана крест-накрест за большие пальцы рук и ног, согласно давнему обычаю, но не утонула вовсе, а держалась на воде, поворачиваясь, подобно колесу или, как это у нас принято называть, водовороту» [3].

И, наконец, процедура наблюдения заключалась в том, что специально выбранные и пользующиеся доверием и уважением люди, в течение какого-то времени следили за подозреваемой ведьмой, с целью зафиксировать момент ее общения с домашними духами.

В памфлете 1645 года эта процедура описана так: «Этот осведомитель говорит, что по предписанию вышеназванных судей, несколько ночей подряд за Елизаветой Кларк… велось наблюдение для более тщательного расследования её нечистых деяний. Этот осведомитель вошел в комнату, где наблюдали за Елизаветой, 24 марта нынешнего года, то есть прошлой ночью, не намереваясь остаться там надолго. Но Елизавета тотчас сказала этому осведомителю и еще некоему магистру Стерну, что если они останутся и не причинят ей вреда, то она позовет своих белых духов и поиграет с ними у себя под полой… и спустя четверть часа там появился дух, похожий на собаку…». Процедура «наблюдения» также носила неофициальный характер, хотя имела значение на практике. К участию в ней, как правило, за отдельную плату часто привлекались те же самые «эксперты», что проводили процедуру «прокалывания». [3]

Одним из таких «экспертов» был Мэтью Хопкинс, который вместе со своим помощником, Джоном Стерном, за 14 месяцев своей «антиколдовской» деятельности убили больше женщин, чем все остальные охотники на ведьм за 160 лет преследования колдовства в Англии. Остановила его только смерть от туберкулёза.

Вопреки устоявшемуся мнению, что основную массу обвинённых в колдовстве составляли женщины-маргиналки, это не так. Как утверждает Юлия Игина, «большинство жертв преследований были вполне интегрированы в общество, и в первую очередь, через труд и род занятий (что уже исключает их маргинальный статус), хотя и относились к трудящейся бедноте. Этот момент хорошо иллюстрируется тем обстоятельством, что конфликт между ведьмой и её жертвой был преимущественно частным конфликтом двух хорошо знакомых людей. Следовательно, потенциальная ведьма обязательно должна была быть укоренена в той социальной среде, где возникал конфликт. Другими словами, маргинализация ведьм в обществе носила, на мой взгляд, идеологический характер: стигматизация последних в глазах общества как маргиналов была закономерным этапом формирования идеи о необходимости их искоренения».[3]

В рамках морально-охранительной функции сами женщины часто играли активную роль в выявлении тех, кого считали ведьмами. Исследования показали, что в то время как суды управлялись внутри контролируемой мужчинами судебной системы, женщины часто играли заметную роль в генерации климата страхов и подозрений, который предшествовал судам. Пропорция свидетелей-женщин была намного выше в случаях ведовства, чем при других преступлениях. Женщины также играли ключевую роль в осмотре тел обвиняемых на предмет «ведовской метки» и засвидетельствовании репутации обвиняемой. При этом, как заметил Дж. Шарп, «многие мужчины давали показания в ведовских обвинениях, просто повторяя, что их жены сказали им». Поддержка уважаемых в приходе женщин могла сыграть успешную роль в предотвращении преследования. Так Маргарет Грэм из Паома (Норфолк), обвинённая в ведовстве в 1590 году неким Робертом Колом и его сыном, была защищена тремя женщинами, которые знали её 26 лет и удостоверили её добрую репутацию, и обвинение против неё было отклонено.[3]

Постепенно в образе ведьмы-преступницы были аккумулированы наиболее отрицательные черты, приписывающиеся в обществе преступникам, что привело к трансформации его в образ идеальной преступницы. Портрет ведьмы включал в себя непослушание (власти и мужчинам), независимость, агрессивность, одиночество, непонятность, социальную неустроенность, или наоборот, богатство и относительную самостоятельность, т.е всё то, что не соотвествовало нормам патриархального общества. Не случайно также, что особым пунктом в списке колдовских прегрешений стоит умение избавляться от нежелательной беременности и возможнось передавать эти знания другим.

Представляемая в такой манере ведьма воспринималась как социально чуждый персонаж, ставший таковым в силу своей асоциальности, и потому подлежащий изгнанию и уничтожению. В образе ведьмы-врага сконцентрировался весь христианский пафос «очищения как отчуждения». Направляемый официальной антиведовской политикой этот образ получил в эпоху преследований ведьм статус социальной нормы. С её помощью общество определило ведьмам должное место в миропорядке, коим оказалось место вне социального бытия, и бытия как такового — в смерти.[3]

Таким образом, женщины получили наглядный урок опасности неконформного поведения, подкреплённый обоснованным страхом физической боли и уничтожения. Постепенно официальные зверства сходят на нет, но переходят в сферу самосудов и линчеваний. Именно по этой причине мы вряд ли когда-либо сможем подсчитать точное количество убитых и замученных женщин. Последний смертный приговор в Европе был вынесен в 1782 году. Горничная Анна Гёльди была обвинена своим хозяином (есть сведения, что он предварительно изнасиловал её) в отравлении ребёнка, подвергнута пыткам и казнена. Однако неофициальные преследования и убийства женщин под предлогом связи с дьяволом и колдовства происходят до сих пор (1, 2, 3, 4, 5, 6, 7).

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

15 + восемнадцать =