09.12.2013

Положение женщины в Древней Руси и Московии. Замужество

  • Авторка: Наталья Пушкарева
  • Источник: Из книги «Частная жизнь женщины в Древней Руси и Московии: невеста, жена, любовница»
В рассматриваемую нами допет­ровскую эпоху большая, если не основная часть жизни женщины была жизнью семейной. Таким образом, факторы, оказывавшие влияние на возможность или невозмож­ность вступления в брак (или в отношения, подобные брачным), одновременно опре­деляли строй и содержание частной жизни.

Традиционная периодизация российской истории неяв­но присутствует при фиксации изменений в эволюции соци­ального, правового, семейного статуса русских женщин X–XVII веков. Так, XIII век является рубежным и в «исто­рии русских женщин». Это век признания за женщинами права на наследование и распоряжение недвижимостью, век возникновения многочисленных государств на карте Древ­ней Руси, буквально каждое из которых выдвинуло на поли­тическую арену деятельную и энергичную «женскую лич­ность», а зачастую даже не одну.

Вторым поворотным пунктом в динамике социокуль­турных изменений, связанных со статусом женщин, была середина XVI века. Вплоть до этого времени эволюция социально-правового, имущественного, семейного ста­туса сохраняла положительную динамику, а на политиче­ской арене были заметны активные деятельницы. С середи­ны же XVI века, с окончательным «устроением» государства по самодержавному образцу, победой идеи патриархальной иерархии в семье и обществе, вместе с запретительными ука­зами 1552–1570-х годов, исключившими женщин привиле­гированного сословия из числа распорядительниц, а нередко и получательниц недвижимости, возникновением «терем­ной системы» и внедрением через назидательную литерату­ру идеи женофобии, обозначился негативный поворот.

Лишь во второй половине — конце XVII века, с началом обмирщения литературы и вообще общественного созна­ния, рождением интереса к человеческой индивидуально­сти (что вообще типично для Нового времени), готовностью и стремлением «московитов» к общению с другими наро­дами, вместе с экономическими и социально-демографи­ческими трансформациями, динамика эволюции социаль­но-правового и семейного статуса россиянок обрела новые черты. Вторая половина XVII — начало XVIII века могут быть названы «русским вариантом Гуманизма». Он выдвинул на первый план интерес к Человеку, его внутренней свободе, суверенности его частной жизни.

Сваха

Сваха

В рассматриваемую нами допет­ровскую эпоху большая, если не основная часть жизни женщины была жизнью семейной. Вся гам­ма личных переживаний и чувств, присущих каждой женщине, находилась в тесной связи с эмоциональным строем общности, к которой она принадлежала. Таким образом, факторы, оказывавшие влияние на возможность или невозмож­ность вступления в брак (или в отношения, подобные брачным), одновременно опре­деляли строй и содержание частной жизни.

Едва ли не важнейшим из них пред­ставляется право женщины самостоя­тельно определять или оказывать влияние на выбор брачного партнера. В древ­нейшую эпоху, до конца X века, а отчасти и позже, вступление в брачные отноше­ния обставлялось как «умыкание» жен­щины. Составитель Повести временных лет (XI век), характеризуя этот брачный ритуал, отметил, что у многих племен, населявших землю Рось, было принято не просто умыкать невесту, но и добиваться ее согласия на это предприятие («с нею же кто съвещашеся»). Подобное свиде­тельство — одно из наиболее ранних, говорящих о проявле­нии частных, индивидуальных интересов женщины.

Вопрос о сохранении права женщины «съвещаться» в вопросе о замужестве — сложнее. Как и в западноевро­пейских пенитенциалиях, упоминавших умыкание по согла­сованию с невестой вплоть до конца IX века, в российских епитимийниках похищение по согласованию часто встреча­ется в источниках, возникших до XIII века. В позднейших же (XVII–XVIII века) «руководствах» для священников све­дений о похищениях нет. В Петровскую эпоху преступления, связанные с умыканием, если и рассматривались в судах, не влекли за собой суровых взысканий. Умыкание же девушек с их согласия сохранилось как брачный ритуал в северных и зауральских землях, где в крестьянской среде и в XIX веке браки «убегом» были частым явлением.

Благословение на свадьбу

Благословение на свадьбу

Проявление свободной воли женщины при выборе брач­ного партнера получило иной ракурс с утверждением брака- договора». О вступающих в брак теперь договаривались род­ственники, чаще всего родители, иногда — родители невесты с самостоятельным женихом. Даже в XVII веке иностранцы отмечали, что «девицам не разрешается самостоятельно зна­комиться, еще того менее говорить друг с другом о брачном деле или совершать помолвку

В известной норме древнерусского брачного права XII века — о денежном штрафе в пользу митрополита, «аще девка восхощет замуж, а отец и мати не дадят» — можно увидеть и своеобразное проявление женской индивидуальности, и поддержку законом браков по взаимному согласию, и само по себе стремление девушек непременно состоять в браке, даже если родители еще не подыскали хорошей, с их точки зрения, «партии». Формула «аще девка захощет замуж» (ср. в памятниках XVII века — «дошедши в совершенный возраст, восхотеста в законное сочетание мужеви ся вдати») наводит на размышления о мотивации подобного поведения со стороны женщин. Вероятно, с утверждением венчального брака вступление в него стало превращаться для человека (и женщины прежде всего) в «норму жизни». Этому немало способствовала церковь, смягчившая к XV–XVI векам первоначальные аскетические требования и направившая усилия на обоснование нравственности венчального брака.

Обидное прозвище «вековуша» в отношении незамуж­них «дев» существовало издавна: в народе считалось, что не выходят замуж лишь физические и моральные уроды.

Многие присловья и пословицы XVII века также свиде­тельствуют о том, что девичеству всегда предпочитался брак и самая худая «партия» казалась неизменно привлекательнее унизительной участи старой девы

Под венец

Под венец

Как бы, с утверждением договорного брака право выбора своего «суженого» и, следовательно, возможность повлиять на дальнейшую семейную жизнь оказалось для девушки урезанным. Однако свидетельства говорят о мно­гообразии житейских ситуаций, связанных с замужеством и подчас неожиданными пожеланиями и решениями ново­брачных. Известно: ранние (XII век) договоры о помолв­ке с указанием размеров приданого включали определение размеров неустойки лишь в том случае, если свадьба рас­строится по вине ветреника-мужчины. С XVI же века появи­лась и формула взыскания неустойки с родственников несо­гласной на брак невесты. Разумеется, родные старались не допустить таких инцидентов.

Женщины, выходившие замуж не в первый раз, несомнен­но, имели большие возможности свободного волеизъявления при замужестве и в раннее время, и в XVI — XVII веках. То, каким по счету было замужество в жизни женщины, было еще одной доминантой, определявшей ее частную жизнь и эмоциональный строй супружеских отношений. Несмотря на церковные запреты, касавшиеся повторных (а тем более третьих, четвертых и т.д.) браков, жизнь брала свое: многие женщины вступали в брак далеко не один раз в жизни: даже законы некоторых земель позволяли новый брак «аще кто будет млад, а детей не будет от перваго брака, ни ото второго». Причем брачные сделки такого рода осу­ществлялись женщинами вполне самостоятельно, без согла­сования с родственниками и без унизительного «осмотра».

Боярышня

Боярышня

Помимо возможности (или невозможности) самостоя­тельно определять избранника, на частную жизнь женщины, вступающей в брак, могли оказывать влияние и иные фак­торы. Среди них, если следовать запретительным статьям брачного права, были вероисповедание, близкородственные связи (оба этих запрета почти не нашли отражения в памят­никах, исходивших из народной среды, оставшись предме­том обсуждения лишь православных священнослужителей), разница в социальном статусе (особенно небезразличном «холопям» и вообще социально зависимым).
Отношение к мезальянсам и со стороны служителей церк­ви, и со стороны «паствы» было негативным. Церковные деятели не уставали стращать женихов тем, что «жена от раб ведома есть зла и неистова». И в самом деле, социальное и, следовательно, имущественное неравенство супругов мог­ло быть определяющим при формировании семейно-психологического микроклимата. Об этом говорил еще Даниил Заточник (XII век), предостерегший от женитьбы «у бога­того тестя» на девушке, видевшейся ему «ртастой и челюстастой» образиной. Женитьба же на самостоятельной в имущественном отношении женщине ассоциировалась у Заточника с обязательностью дальнейшего подчинения ей. Современные психологи, отметим здесь, тоже тракту­ют «неподчинение власти» по меньшей мере как «претензию на нее» (а потому неподчинение жены вследствие ее иму­щественной самостоятельности действительно, как и опа­сался Заточник, было скрытой формой подчинения супру­га власти жены).

Боярский свадебный пир в 17 веке

Боярский свадебный пир в 17 веке

Женитьба на рабыне и, как следствие, утеря более высоко­го социального статуса упомянуты в Русской Правде, отра­зившей житейский казус: холопка выступала как «приман­ка» в «силках» социальной зависимости.

Стоит заметить и другое: случаев венчанных, официально признанных мезальянсов в памятниках, зафиксировавших реальные исторические факты, очень мало. Закон требо­вал при обнаружении сожительства социально «свободных» жен и «холопов» мужей немедленно венчать их, но с усло­вием, что жена примет социальный статус супруга. Дей­ствительность, однако, была не всегда такой, как мечталось церковным дидактикам. В древнерусском обществе, веро­ятно, всегда существовало определенное число невенчанных, в том числе побочных, семей, образованных «свободным» мужем и холопкой или же аристократкой и мужчиной более низкого социального статуса. Летописи свидетельствуют, что «супружницы» низкого звания оказывали немалое влия­ние на мужей, что вызывало и глухой ропот, и явный про­тест (случай с Настаской, побочной женой галицкого князя Ярослава, обвиненной боярами в ворожбе, якобы повлияв­шей на осложнение внутриполитической ситуации в княже­стве в XII веке).

Если размышлять об отношении «окружающих» к офици­ально зарегистрированным замужествам, то представляется существенным влияние возраста новобрачной на ее после­дующую жизнь в семье. Хотя митрополит Фотий, трезво оце­нивая, вероятно, физиологические препятствия, запретил в XV веке «венчать девичок менши пятнадцати лет», в старо­давние времена правило это соблюдалось разве что житий­ными персонажами, вроде Ульянии Осорьиной, которая была «вдана» мужу шестнадцать лет. Впрочем, в крестьян­ской среде девушек старались выдавать замуж в том возрасте, когда они становились способными самостоятельно выпол­нять нелегкие домашние обязанности по уходу за скотиной, готовке пищи и заготовке продуктов впрок.

33f1e431aae24cf3bfac3b55f357c1c1

Когда же брак преследовал политические цели, утвержда­ют летописи, девочку могли выдать замуж и «младу сущу, осьми лет»: «Достаточно яблока и немного сахару, чтобы она оставалась спокойной», — записал свои впечатления «немец-опричник» Г. фон Штаден (середина XVI века) о более чем юной (зато «очень хорошенькой»!) дочери князя Влади­мира Андреевича Старицкого — Марии, выданной замуж в девять лет за двадцатитрехлетнего герцога Магнуса. Сум-бека из «Казанской истории» (равно как ее исторический прототип Сююн-бике) также была выдана замуж в двена­дцать лет, «млада, аки цвет красный». В XVII столетии неред­ко выдавали замуж «на десятом году возраста», в начале XVIII века — в тринадцать лет (венчать младших в 1721 году воспретил Синод). «Невеста родится — жених на конь садит­ся», — говорила народная поговорка, подчеркивая традици­онное неравенство лет вступающих в брак. Петр I объявил о совершеннолетии дочери Анны, когда ей исполнилось три­надцать. Нет сомнения, что девочки, вышедшие из-под «вла­сти» (опеки и авторитета) отца, сразу же, без «переходного периода» становления личности и индивидуальности, попа­дали под опеку и авторитет мужа («я была у отца и у матери, а теперь — полоняничное тело, волен Бог да и ты со мною»). Став женщинами в двенадцать-тринадцать лет, матерями в тринадцать-четырнадцать, они были в проявлении своих эмоций очень зависимы, несамостоятельны. Частная жизнь девочки-женщины растворялась в частной жизни новой семьи, однако блюстителей нравственности это не только не смущало, но и безмерно устраивало.

Возможность расторгнуть брачную сделку формально имели и муж, и жена. Основным поводом к разводу счи­талось прелюбодеяние, но определялось оно для супругов различно. Муж считался изменником, если он имел на сто­роне наложницу и детей от нее. В XVII веке «прелюбодея­нием (для мужчины. Н.П.) считалась длительная связь с женою другого». Варианты «прелюб» описаны в источни­ках: от побочных семей и до брачных союзов из трех человек, вроде упомянутых «Правосудием митрополичьим» (XIII век) (статья о двух женах, живущих с одним мужем) или «Ска­занием об убиении Даниила Суздальского и начале Моск­вы» (XVII век) (в котором два «сына красны» боярина Кучки «жыша со княгиной в бесовском вожделением, сотонинским законом связавшися, удручая тело свое блудною любов­ною похотною, скверня в прелюбодействии»). Формально, конечно, жена имела право потребовать развода, если могла доказать факт измены супруга, но разводных грамот такого рода от X–XVII веков не сохранилось.

Женщина считалась «прелюбодеицей», если она только решалась на связь с другим мужчиной, на «чюжеложьство». Узнавший о ее вероломстве супруг не просто имел право, но и обязан был развестись (прощавших женам их измены рекомендовалось наказывать штрафом в пользу церкви, — должно быть, далеко не каждый адюльтер влек за собой раз­вод). Просьбы мужей о разводе по «вине прелюбодеяния» (все — XVIII век) часто, если не всегда, заканчивались про­шением о разрешении нового брака (иногда с вполне кон­кретной избранницей), что заставляет заподозрить авторов грамот в злоумыслии. Кроме того, отношение к «пущенницам» (разведенным женщинам) в привилегированной части общества было осуждающе-сострадательным, как к «порчен­ным»: не случайно летописцы отметили случаи, когда князья, воюя с тестями, «нача пущати» своих жен — это было равно­сильно оскорблению врага.
О том, насколько были распространены разводы в допет­ровское время, судить сложно. Еще труднее находить сви­детельства того, какие чувства вызывало наличие права на развод (или отсутствие его реальной возможности) у людей того времени. Вероятно, частное право, регулировавшее семейные отношения, шло от конкретных казусов: разру­шения семейной общности по тем или иным причинам. К ним, помимо прелюбодеяния, церковный закон XII века относил бездетность брака, в том числе импотенцию муж­чины: «…аще муж не лазит на жену свою, про то их разлу­чите». Любопытно, что поздние памятники — литература XVII века — зафиксировали отношение женщин к подобной возможности («идох за него девою сущи непорочна, и он же, старец, не спит со мною… поймайте его и ведите к судиям, да исполнят над ним!»), однако разводных грамот такого рода до нас не дошло.

Еще одним поводом к разводу для женщины могла бы быть невозможность главы семьи «държати» (материально содержать) жену и детей. Образ такого рохли, да к тому же еще и пьяницы, пропившего все семейное добро, включая «порты» жены, оставил один из ранних памятников покаян­ной литературы. Но с течением времени этот повод к раз­воду незаметно исчез из текстов канонических сборников. Зато появился (примерно в XIII–XIV веках) новый мотив: пострижение одного из супругов.

Соломония Сабурова

Соломония Сабурова

Казус с Соломонией Сабуровой, с которой развелся в 1526 году великий князь Василий III — формально по при­чине принятия ею схимы, а фактически из-за «неплодия» многолетнего брака, — свидетельствует, что для представи­телей церковных властей в этом вопросе дилеммы не было. Отсутствие детей в царской семье, ставившее под угрозу существование рода Рюриковичей, было «головной болью» князя Василия и его окружения. Восточному же патриарху, к которому русский царь обратился с просьбой разрешить развод, эти тревоги не показались мотивом, веским для «разлоучения». Поскольку недостойные поступки со стороны Соломонии отсутствовали (летописец прямо указал, что раз­вод был совершен «без всякой вины от нея»), князь заставил жену принять постриг. Автор миниатюры в Радзивилловской летописи изобразил Соломонию заливающейся слеза­ми на фоне высоких стен монастыря, в котором ей суждено было прожить шестнадцать лет. Андрей Курбский был позже возмущен тем, что Василий постриг Соломонию, «не хотящу и не мыслящу о том». По словам Герберштейна, вели­кая княгиня энергично сопротивлялась постригу, растоптала принесенное ей монашеское одеяние, что заставило Ивана Шигону (советника Василия III) ударить «ее бичом».

Личная драма Соломонии ни бывшим мужем, ни вооб­ще кем-либо в расчет не брались. Сказать, что несчастная женщина относилась к своей «тяшкой болезни» безропотно, никак нельзя: сохранились «памяти» о том, как она пыталась вылечиться от «неплодства». Народная же молва и вовсе вос­становила доброе имя пострадавшей, донеся до нас преда­ние о том, что в монастыре княгиня-схимница родила сына Георгия.

Елена Глинская. Реконструкция по черепу

Елена Глинская. Реконструкция по черепу

Напротив, великого князя Василия за его отношение к Соломонии народ не раз поминал недобрым словом, назы­вал «прелюбодеем» (хотя официальные источники пере­кладывали ответственность за недостойный поступок на бояр, якобы сказавших: «Неплодную смоковницу посекают и измещуть из винограда»). Тот факт, что долгождан­ный наследник (будущий Иван Грозный) родился у Васи­лия и молодой польки Елены Васильевны Глинской не сразу, а лишь через три года после свадьбы, «простецы» интер­претировали как подтверждение «вины» князя, его неспо­собности продолжить род, упорно приписывая отцовство «сердешному другу» Елены Глинской — князю Ивану Телеп­ню-Оболенскому. Общественное осуждение развода вели­кого князя с Соломонией выразилось и в том, что второй брак Василия многие считали «незаконным», предсказы­вали, что от него родится сын, который наполнит царство российское «страстми и печалми». Показательно также, что прецедент Василия и Соломонии не породил «волны» «разлоучений», оставшись осуждаемым и чуть ли не единствен­ным явлением. Впоследствии Петр I, совершивший анало­гичный поступок, долго не решался вступить в новый брак и старался поддерживать добрые отношения с принявшей постриг Евдокией.

Оценивая соотношение «нормы» и «действительности» в вопросе о разводе, приходится признать исключительную ограниченность возможностей его для женщин допетровско­го времени, в том числе представительниц царской семьи. Казалось бы, формально сама Соломония могла потребовать развода с Василием после трех лет бездетного брака, однако фактически случаи таких прошений от женщин были очень редки и все обнаруженные ныне относятся к XVIII веку (из них лишь одно удовлетворено). Поступление же супруги в монашество давало полную уверенность в «благополуч­ном» исходе дела: мужья не стеснялись «подводить жен под монастырь» (не случайно в XVII веке в русском языке воз­никла эта идиома). Впрочем, народные поговорки зафик­сировали возможность и обратной ситуации («От жен люди постригаются»): вероятно, женщины с сильным и незави­симым характером могли внести существенные «корректи­вы» в представление о «семейной власти».

Share

Код для вставки на сайт или в блог:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

3 × 2 =